— Они кто?

— Мои кураторы в… агентстве.

На его лице отразилось сомнение.

— Не могут они знать.

— Спутниковое слежение.

— У тебя нет транспондера. Мы обыскали тебя в церкви.

— Его могли вживить хирургически.

Яд, пусть и в малом количестве, просочился в весело поблескивающие ирландские глаза.

— Где?

— Очень маленькое, очень эффективное устройство. Может быть, в моей правой ягодице. Или в левой. Или под мышкой. Даже если вы его найдете, вытащите и раздавите в пыль, они уже знают, что я здесь.

Он откинулся на спинку стула и вновь натянул на лицо маску политика, которая уже начала сползать. Достал из нагрудного кармана миниатюрный шоколадный батончик «Олмонд джой», разорвал фольгу.

— Хочешь половину?

— Нет.

— Тебе не нравится «Олмонд джой»?

— Вы собирались меня убить.

— Не отравленной конфетой.

— Это вопрос принципа.

— Ты не берешь сладости от людей, которые угрожали тебя убить?

— Совершенно верно.

— Что ж… мне больше достанется. — Он откусил от шоколадного батончика. — Итак, остается только третий вариант. Я предполагал, что к этому и придет. Вот почему я решил довериться тебе и рассказать, в каком я положении. Я могу сделать тебя богатым.

— А как же насчет «каждый за себя»?

— Сынок, ты мне нравишься, правда, и я вижу, что сотрудничество с тобой — наилучший вариант, но я никогда не отдам тебе часть моей доли. Я удивлен уже тем, что предложил тебе половину шоколадного батончика.

— Я ценю вашу честность.

— Если я доверяю тебе, то и для тебя лучше доверять мне. Так что отныне мы говорим друг другу только правду.

Он улыбнулся так искренне, что не ответить взаимностью я счел за грубость и тоже улыбнулся.

А памятуя о честности, упомянутой чифом, нашел необходимым заметить:

— Я не верю, что Утгард Ролф настолько великодушен, что поделится со мной своей долей.

— Ты, разумеется, прав. Утгард убьет собственную мать за тысячу долларов. А может, за пять тысяч.

Он отправил в рот еще кусочек батончика, пока я переваривал полученное предложение.

— Допустим, у меня есть цена… — изрек я, выдержав паузу, достаточную для всесторонней оценки перспективы быстро разбогатеть.

— У каждого есть цена.

— Кто заплатит мою?

— У людей, которые финансируют эту операцию, с деньгами проблем нет. У них есть фонд непредвиденных расходов. Времени до начала едва ли не самого важного этапа операции осталось совсем ничего, слишком многое поставлено на карту, поэтому, если ты присоединишься к нам, расскажешь о том, что знает или подозревает твое ведомство, по какой причине тебя послали сюда, а потом передашь им ложную информацию, ты сможешь стать очень богатым человеком и жить в прекрасном климате под новой фамилией, по которой никто тебя не найдет.

— Насколько богатым?

— Я не знаю размеров фонда непредвиденных расходов. И мне еще предстоит разговор с представителем наших финансистов. Но, подозреваю, они поймут, насколько важно твое участие в операции, и выделят на тебя двадцать пять миллионов.

— А моя партнерша? Аннамария?

— Она — твоя подружка.

— Нет. Просто мы вместе работаем.

— Тогда скажи нам, где она, и мы этой ночью ее убьем. Пропустим тело через мясорубку, фарш выбросим в море, и от нее ничего не останется.

— Давайте так и сделаем.

— Быстро ты, однако, все решил.

— Я не вижу альтернативы, потому что не отдам ей часть своей доли.

— Для этого нет причин.

— В некоторых, очень даже хороших частях света двадцать пять миллионов больше, чем сто миллионов здесь.

— Будешь жить, как король, — согласился чиф, доев батончик. — Итак, мой новый богатый друг, как тебя зовут?

— Гарри Лайм.

Он протянул руку. Я наклонился над столом, пожал ее.

Не перенесся обратно в сон. Вероятно, такое происходило только при первом контакте с одним из заговорщиков.

— Я собираюсь поговорить с денежным мешком, закрыть сделку, — чиф пристально смотрел на меня. — Вернусь через пять минут. Но он захочет кое-что узнать.

— Что угодно. Мы же в одной лодке.

— Как ты это делаешь?

— Делаю что?

— Как ты передал свой сон Утгарду и мне? Сон, видение, как ни назови.

— Точно я не знаю. Думаю, вы это инициировали. Потому что именно вы обращаете этот сон в явь.

Теперь на меня широко раскрытыми глазами смотрел третий Хосс Шэкетт, не жестокий садист и не обаятельный политик. Чиф не потерял способности удивляться, в отличие от детогуба и детолюба.