Арнис кивал.

— Да, да, я все понимаю... я знаю, что они такие. Но так-то тоже нельзя...

— Как нельзя? Да что такого особенного, Арнис? Это что, первый бой, в котором ты участвуешь? Да ты же вообще ско! Опомнись.

Он снова криво усмехнулся. Расскажи... что особенного.

Это не рассказать. Даже непонятно, с чего начинать-то... с какого-то запомнившегося лица, с голубых глаз, горящих ненавистью. Гордостью. Сознанием своей правоты. Как деловито срывают с трупа наручники, идут за следующим... а что чувствуют мои десантники? Кажется, совсем ничего. Потому что они выполняли мой приказ? Не знаю. А может быть, просто не делятся со мной переживаниями... Иволга сидит, ждет чего-то. А что я могу ей сказать?

— В Этраге, — начал он и снова замолчал, — В Этраге мы взяли триста восемьдесят человек пленных. Дэцин приказал мне ликвидировать их. Я... разделил свою декурию на пять частей, и мы... это мы долго делали. Двое выводили очередного лервенца, я задавал ему один только вопрос — не хочет ли он перейти на нашу сторону... или хоть оставить оружие и не воевать больше. Ни один не согласился. Ни один даже не соврал. И тогда я убивал, просто в висок из бластера. Хоронили мы их в братской могиле. Имена и номера — у них ведь номера — все переписали.

Он умолк. Сейчас, когда рассказал, все это казалось бредом сумасшедшего. Но Иволга положила руку ему на запястье.

— Тебе нужно было просто пустить газ. Они бы спокойно умерли во сне. И быстро.

Арнис дернулся, как от уДара.

— Иволга, я не мог! Ну не мог я. Скажи, что я слабый, что я свинья... все, что угодно, не мог я! Так не убивают людей... они-то ведь не свиньи.

— А так ты потерял рассудок.

— Да... вот ты сейчас все обо мне... я рассудок потерял. А тех людей уже не вернуть. Я вернусь к Ильгет, к детям. А их жены и дети?

— У них не было детей, — зло бросила Иволга, — они сдавали их в общины с раннего возраста.

— Все равно. Я так не могу.

— В чем принципиальная разница, Арнис? В их убийстве была военная необходимость. Ты не задумался бы, убивая их в бою.

— Не знаю... есть разница.

— На самом деле разницы нет. Есть только то, что твоя психика теперь надломлена... этим многочасовым расстрелом. Ты же самому себе устроил пытку. Им тоже, впрочем, но... наверное, ты прав, я бы сама предпочла так умереть. Просто ты теперь в таком состоянии, что тебе чудится эта разница. Которой на самом деле нет.

— Знаешь, Иволга... не слишком ли много мы себе прощаем? Я вот подумал. Когда я стал ско... не думай, что мне первое убийство далось легко. Я его до сих пор помню. Там шибаг был... мы были на равных, и даже он сильнее. Мне всего семнадцать лет... и один только плечевой бластер. Он вовремя сработал... Я был прав, и все равно я помню это как сейчас. А потом я как-то стал считать это нормальным. Подавил голос совести... ведь совесть, она все равно есть. Хоть тебе десять священников будут твердить, что все правильно, а совесть... Потом оказалось, что и десятки людей убить — это нормально. И бомбу сбросить... и даже своими руками резать десятки, сотни — нормально. Правильно, похвально даже. Подвиг, можно сказать...

— Ага. Ильгет вытащить из тюрьмы. И самому под огонь лезть. Это тоже нормально и правильно.

— Это верно, я тоже это подумал. Мы и сами рискуем жизнью, и раны получаем, только — что же, это оправдывает то, что мы творим?

— Нет. Оправдывает другое — защита Квирина.

— То есть цель оправдывает средства...

— Арнис... Господи, безумие всегда логично. Ты сейчас логичен, как никогда. Когда ты спасал всех, и когда ты вытаскивал, например, Ильгет на Визаре, ты не поступал логично — тогда нужно было бы ее бросить и идти за помощью. И когда ты сагона убил... это неразумно было — кидаться на него с бластером, а ты кинулся и убил. А сейчас вот ты логично рассуждаешь, и ты прав. Знаешь, мне и крыть-то нечем.

Арнис помолчал, сбитый с толку.

— Да, но... — продолжил он, — все равно. Ну... может, ты тоже где-то права, но... я понял, что у нас что-то не так, ненормально. Не может быть это нормально! Чтобы убивать безоружных, связанных людей, еще и готовых умереть за свои идеи... Да и в бою тоже. Все убийства — ненормальны. А можно подумать, мирных жителей мало погибло под нашими атаками. От одних только экологических катастроф... Да чем мы вообще-то лучше сагонов?

— Тем, что мы потом восстанавливаем почву, воздух, биосферу и приводим народ к нормальной жизни. Даже лучшей, чем до сагонской инвазии.

— Да... но это же как раз и называется — навязывание собственных норм. Это противоречит Этическому своду.

— Противоречит, — согласилась Иволга, — жаль, что он писался еще до сагонов. Но к нему, как ты знаешь, есть поправки. Как раз на наш случай.

— Так уже много таких случаев... они должны быть исключениями, а их больше, чем правил.

— Так это разве наша вина, что сагоны везде лезут?

Арнис улыбнулся криво и жалко.

— Иволга... понимаешь, ты человек очень умный. И ты можешь меня переспорить, очень даже легко. Я знаю это. Вот я сейчас забью на все, что случилось. Просто забью, и все. Как обычно. Ведь как я всегда жил? Сначала убиваю, кровь рекой, потом возвращаюсь на Квирин, живу с Ильгет, наслаждаюсь... песенки пою.... в церковь еще хожу, — лицо Арниса перекосилось, — типа такой праведный, такой хороший. Светлый такой. Улыбаюсь, смеюсь. А эти люди, убитые мной, уже никогда не улыбнутся. Ну я и сейчас так могу: просто-напросто забуду, скажу себе, что все нормально, что я должен был их убить... военная необходимость. Неприятно, но что поделаешь. И опять буду веселиться, песенки петь. Хорошо, да?