Чукигек, не желая спускаться до конца, оглянулся и спрыгнул, ухнул вниз.

— А, бугор! А я смотрю сверху — влачится кто-то, — фамильярно заговорил пацан, подобрав свалившиеся очки. — Идет медленно, такой маленький-маленький… Видал, как я по пальмам научился лазить. Это просто, оказывается. Ты не карабкайся, не цепляйся, а просто ходи, как по крутому склону. Только надо держаться крепче и наступать сильнее… Сегодня мне сон приснился, будто я полетел. Так быстро, лес темно-зеленый внизу мелькает, страшно даже.

Чукигек стал укладывать кокосы на разложенный обрывок рыбачьей сети:

— Я тут от скуки археологией начал заниматься, раскопками. Недавно череп нашел в лесу, какой-то значок, ствол от пулемета…

На вершине пальмы в гуще листьев пел, оставленный там, транзистор.

— Гусей моих сожрали небось? — спросил Мамонт. — Троглодиты.

— Нью-Йорк! Нью-Йорк! — старался вверху Синатра. С тех пор как Мамонт начал слегка разбирать английский, песни стали намного примитивнее.

— На том острове гусей много, еще к Новому Году привезем. А зачем тебе гуси? Проголодался, бугор? — Пацан отвечал в своей обычной манере, торопливо и не задумываясь, будто заранее знал не только ответ, но и вопрос.

— Зачем, зачем! Хотя бы стихи писать, пером гусиным…

— Перья остались.

— Слушай, Чук, а ты тоже не рад, что здесь, на острове, живешь?

Пацан, завязывая сетку с кокосами, как-то неопределенно пожал одним плечом.

— Знаешь, что такое энтропия?.. — не дождавшись ответа, опять спросил Мамонт. — Энтропия — это, по-нашему, закон подлости. Хоть о таком слышал?

— А закон неподлости есть?

— Мне кажется, мы сейчас при нем и живем. Энтропия не такой должна быть. Слишком широкая белая полоса в жизни… Чем платить будем? Ох и плохо это кончится, попомни мои слова. Жизнь, она, как сломанный механизм: вроде даже работает все, крутится, но должно что-то случиться рано или поздно. Вот и гадаешь, что именно… — Мамонт ощутил, что пацан должен воспринимать его слова как старческое назидание и пора остановиться. — Так вот! Один великий человек все время говорил: мудрость — это дефицит, подобно черепаховому супу. Так что слушай мудрого меня… Так ты, Чукигек, все-таки зачем сюда? Как на острове очутился?

— Да так… Как-то неинтересно было там жить.

— А здесь? — Мамонт сбоку смотрел на пацана, через очки щурившегося куда-то в сторону. Давно не чесаные, свалявшиеся в войлок, волосы, выгоревшие до льняной белизны, лицо от сплошной массы веснушек кажется грязноватым.

"Почему я это спрашиваю? — вдруг подумал он. — Я то знаю. Ведь этот пацан — я сам!.. Слабый, ленивый, как там было еще?.. Неприспособленный. А вот еще дальше: ребенок с пониженной энергетикой. Этот еще ничего: по пальмам лазает. Сколько лет прошло… Сколько, сколько!.. Тридцать. И прошло совершенно бессмысленно… Совершенно. Разве так бывает?"

Мамонт вдруг заметил, что Чукигек что-то говорит. И сейчас, кажется, сказал что-то нелепое.

— Ну да, — повторил Чукигек. — Умер Белоу.

— Как это умер? — "Какой дурацкий вопрос", — тут же подумал Мамонт.

— Разве ты не знал? — Чукигек ткнул пальцем вверх, там еще хрипел транзистор. — По радио вчера передавали. А у китайцев Новый Год в феврале. Четыре тысячи девятьсот хрен знает какой год…

Мамонт вытаращился в морскую даль, потом резко зажмурился, постоял, разинув рот, с закрытыми глазами. Давно уже он заметил, что люди не знают, как вести себя при встрече с чужой смертью.

"И выглядят нелепо, не зная своей роли."

— …Пожар вроде был на яхте…

"На вид черствый будто, а ведь…"

— …Один кок, говорят, спасся. Выбросило взрывом.

— Не прошел мимо чужой беды, — высказался Мамонт вслух.

— Чего?

— …Ну ладно, давай свои орехи, помогу донести.

Рыболовная сеть, натянутая между двумя столбами, — для игры в волейбол. Красный пожарный щит, неизвестно зачем появившийся здесь.

"Не иначе, для смеху поставили, дураки!.."

Дальше — барак Матюковых. Решетчатые стены из связанных между собой бамбуковых прутьев, занавешенные изнутри циновками. На террасе кто-то сидел, свесив ноги.

Под сваями, точнее это были длинные пни, оставшиеся от срубленных пальм, неподвижно лежала собака, старая черная сука.

"Подохла?" — Что-то защемило внутри. Собака вдруг зашевелилась.

"Жива, жива!" — Растеклось облегчение.

Оказалось, что на террасе сидит Демьяныч. Бризом с моря над ним колыхало гирлянду воблы, рядом на перилах сушился ветхий китель. Старик выскребывал ложкой кокос. На его узкой груди висел крест на пропотевшем шнурке, слева — татуировка, женский портрет. Заметно, что раньше кожа Демьяныча была натянута туже, сейчас лицо его прежней возлюбленной скукожило и перекосило набок. Стоя молча, с непонятным вниманием Мамонт глядел, как странно двигается разбитая когда-то и криво сросшаяся губа старика.

Не здороваясь, Демьяныч скривил и без того насупленное, сильно прокуренное, лицо:

— Помер Белов. Слыхал?

— В тридцать семь лет умирать нескромно. А ведь хороший мужик был! — традиционно начал Мамонт, глядя на трубу русской печки, торчащую из пальмовой крыши.

Демьяныч отложил скорлупу.

— Чистая мОрковь, — пробурчал он, по обыкновению странно расставляя ударения.

Вдалеке, за раскрытым окном, на белом песке шевелилось несколько белых точек — кто-то из мизантропов.