Крыльцо зияло свежим, выщербленным пулями, деревом. Да, здесь побывали и побывали уже давно. Сунув голову в дверной проем, он ощутил нежилой запах сырости, волглого тряпья — сразу ошеломил хаос. Крыша провалилась внутрь, там, впереди, — темно. Зачавкало под ногами, пробираться пришлось сквозь, свисающую сверху, мокрую солому. Опрокинутый стол, все, что было на нем, — на земле, растоптанное, раздавленное. На плите — горшок с плесенью внутри. В разломанной им лепешке — тоже плесень, какая-то экзотическая, серебристо-черного цвета.

За открытым окном — Нет, не открытым, выбитым — двигалось что-то живое. Большой попугай проворно переступал по ветке вниз головой. Впервые он видел попугая так близко. Серый жако с комичным румянцем, повернувшись профилем, глядел на него, блестя черной бусиной глаза. Почему-то именно сейчас накатило совсем невыносимое отчаяние. Высунув американскую винтовку как можно дальше в окно, Мамонт выстрелил почти в упор. На мгновение, оглушенный и ослепленный выстрелом, все же ощутил теплую кровь на лице, увидел разлетевшиеся перья, обезглавленную тушку, улетающую куда-то в заросли.

Костер, разожженный им перед хижиной, выделил совсем маленький, освещенный для него, мир. Вокруг — первобытная опасность. Все более явно, что там, в темноте, стоят враги и молча глядят на него. Себе он внушал, что не обращает на них внимания, отгонял эти фантазии.

"Фантазии ли?.. А вот дать себя зарезать, как Борис и Глеб, — реальный религиозный подвиг," — Вытянув ногу, осторожно разматывал повязку. Оказалось, что под ней колена уже не было. Незнакомая, чужая будто, нога распухла и оплыла, оказавшись теперь гладким лиловым цилиндром. Долго смотрел на свежее уродство.

"Нанести что ли себе сознательную неприятность?" — Достал из костра раскалившийся докрасна нож. Замер, не донеся его до поверхности кожи, маслянисто блестевшей при свете костра. Жег, был невыносим, сам жар, идущий от ножа. Нога вдруг затряслась, ее заколотило крупной дрожью. Какое-то время он сидел не шевелясь, сжав зубы. И не в силах оставить все так как есть, стал осторожно сгибать несгибающуюся ногу, достигая предела все усиливающейся боли. Опять замер, утер, текущую из открытого рта, слюну. Из разинутой раны теперь торчало что-то черное, видимо, этот самый осколок кости. Мамонт осторожно подцепил его ногтем — он почему — то свободно шевелился — и вдруг неожиданно легко вытащил. Сразу же струей потекла, побежала по ноге, темная кровь. С непонятным удивлением он видел, что держит пальцами кривой черный гвоздь.

От разворошенного костра остались только угли, тлеющие мерцающим и будто искусственным светом. Попугай, которого он надеялся запечь в глине, вовсе не испекся. Мамонт, преодолев отвращение, один, потом второй раз укусил горячее и будто слизистое мясо, не жуя, с трудом проглотил. Оно осталось совсем сырым и только воняло горелым. Закурил от головни сигарету, уцелевшую в чулане, замер, кутаясь в жесткое от грязи одеяло. Где-то на холмах умиротворенно звучали далекие редкие выстрелы, глухо, будто там выбивали ковер. Сегодня он столько раз покрывался потом и высыхал, что сейчас ощущал, что покрыт густой липкой коркой этого самого пота, незнакомо пахнущего, будто чужого. От недосыпания шумело в голове, ныло, изболевшееся сегодня от страха, сердце. Голова кружилась так, будто он стоял, качаясь, на краю пропасти. Это возня с костром и непропеченным попугаем несоразмерно утомила его, он почувствовал, что может, наконец, вот так, сидя, заснуть. Опустил голову на здоровое колено, стараясь не думать о незначительном, о том, что будет завтра с его почками и простатитом.

Уходя, он почему-то оглянулся. Там, где он лежал, в песке осталась лунка.

"След от моей дурацкой головы", — Он прислушался к себе, оценивая свои внутренние ощущения: что там внутри? Ломило все кости, но боль в ноге была совсем слабой. Сегодня в кустах неподалеку обнаружился его велосипед — азиатский вариант, с ящиком-багажником впереди. Туда он сложил кое-какое уцелевшее барахло и сверху — топор. Американская винтовка за ночь заржавела намертво, затвор не двигался. Топор, когда-то подаренный Белоу, остался единственным сомнительным оружием.

"Так и придется повторить подвиг Раскольникова", — Велосипед пришлось толкать в качестве некой тачки.

Везде появились явные, вытоптанные до их основания, до темно-розовой глины, тропинки, будто где-то в пригородном парке. — "Вот тебе и протоптанные пути. Посмотрим, куда они меня приведут," — Выше по склону, в качестве почвы пошел потрескавшийся серый камень. — "Может это и есть вулканическая лава?" — Пробившись сквозь него, здесь росли высокие изумрудные стебли дикого проса. Они могли бы укрыть его с головой, если бы не были такими редкими.

"Натуралист", — с утренней неприязнью подумал он о себе. Это невытоптанное по причине твердости почвы место почему-то выглядело более безопасным.

"Может то, что я выжил, как раз противоестественно? — пришло в голову. — Вдруг это какая-то необыкновенная удача? В этих условиях. А я феномен. Не знаю уцелели ли мизантропы, но американцы уж точно сохранились. Тогда придется надеяться только на них."

Где-то раздавался далекий, но отчетливо слышный, солдатский мат.

— "…До сих пор не жрали, — Выделялся голос. — Всю пасть себе обжег трофейным этим чесноком. Вот проклятый фрукт…"