— Да, разумеется; а вы что подумали?! В ракете будет много растений, очень много, целые оранжереи: и для питания космолетчиков, и для производства атмосферы… Фридрих относится к растениям с огромной любовью, он их называет «нашими зелеными братьями»… Да и как не любить их? Кроткие, добрые существа… Это так мило с их стороны: поглощать углекислоту и выделять кислород, чтобы люди могли жить!

О, как затрепетали мы, как задрожали всеми листочками и стебельками, услыхав столь чудесные слова; и как же, в свою очередь, мило, как деликатно со стороны людей завершать свой жизненный путь именно таким образом, который позволяет удобрять почву и давать жизнь растениям!

— Вы посмотрите, посмотрите! — Женщина схватила К. за руку и потащила к окну так энергично, что мы невольно отпрянули. — Вот они, милые, вы гляньте, как хорошо растут, им так нравится подкормка…

…А если люди так любят наших бессловесных земных собратьев, разве смогут они не проявить доброты и любви к нам, марсианам, разве они, когда научатся пересекать космические дали, откажут нам в нашей нехитрой просьбе — взять нас в глубины космоса с собою, сделать нас своими товарищами в их увлекательных, труднейших путешествиях к иным галактикам?..

— Морковь, например… Обратите внимание, они растут в древесном угле… Мы считаем… Фридрих считает, что в межпланетный корабль, то есть в ракету, нужно будет взять растения для питания, но сажать их лучше не в землю, а в древесный уголь, так как он легче земли.

— А вот это что?

— Это Фридрих очищал мочу, чтобы потом пить в полете.

— А, — сказал К. после крошечной паузы. — Разумно.

— Вот видите! — обрадовалась женщина.

— Однако ж в коммунальной квартире…

— Да-да, вы правы, это ужасно. Соседи — темные, невежественные люди! — не понимают и пишут на нас жалобы, мы уж устали отбиваться… Господи, скорей бы Фридрих закончил ракету и мы улетели!

При этих ее словах толстенный ком тряпья, в беспорядке сваленного на узкой железной кровати, шевельнулся и издал слабый стон; К вздрогнул и поглядел в сторону кровати с ужасом.

— Сил моих больше нет… Отсталые, темные люди, они не понимают, что такое наука…

К. сделал над собою усилие, чтобы не смотреть на страшную кровать.

— Так вы всей семьей намереваетесь лететь на Марс?

— Разумеется. А как же иначе. Фридрих, дети и я…

— А дети голые — почему? Или соседи клевещут?

— Господи, неужто вы думаете, что в ракете позволительно обременять себя всякими тряпками! — Женщина сделала слабое движение, будто собираясь сбросить с худых плеч замызганный халатик, но поймала на себе оторопелый взор К. и передумала. — Лишний вес… каждый килограмм — да что там, каждый грамм имеет значение!

— А как насчет специального костюма? — деловито поинтересовался К. — Наподобие водолазного скафандра, а? Для выходов в безатмосферное пространство?

— Верно, — сказала женщина, не сводя с К. лихорадочно сверкающих глаз, — да, это верно… Я вижу, вы интеллигентный человек… До вас в домкоме служили такие, знаете… Хотите, я вам покажу нашу ракету?!

— Ракету, — слабеющим голосом произнес К., — ракету… Так она у вас здесь?

Тут ком тряпья вновь застонал и забился, весь извиваясь, будто живой; К. прижал шляпу к груди и отступил в угол комнаты. Однако женщина не обращала на ком никакого внимания. Она огляделась, вытащила из-под стола какую-то продолговатую, гнутую, всю почерневшую от копоти металлическую штуковину и сунула ее прямо в лицо К.

— Вот она… То есть это, разумеется, не совсем ракета… Это ее сердце — ракетный двигатель…

— Похоже на паяльную лампу, — осторожно сказал К.

— Ну, вообще-то это и есть паяльная лампа… Ведь тут важен принцип… Фридрих создал жидкостный ракетный двигатель… Горючим служит бензин, а окислителем — сжатый воздух…

К. покусал нижнюю губу. Зубы у него были не очень белые, но ровные, крепкие. Хмурясь он смотрел на лампу, потом взял ее в руки. Он расстегнул пальто, будто ему стало жарко, а шляпу не глядя уронил на пол. Он, кажется, уже не замечал никаких запахов. В глазах его постепенно разгорались такие же сумасшедшие искорки, как у женщины.

— Я не из домкома, — сказал он, — я… Мне бы хотелось увидеть Фридриха Артуровича… Он скоро будет?

— Так он тут.

— Где?

— Летит на Марс, — безмятежно отвечала женщина. Она бросила взгляд на стенные часы и вдруг сильно хлопнула себя ладонью по щеке. — Боже, я заговорилась с вами и… Фридрих, Фридрих! Время вышло. Вылезай.

Одеяла и тряпки одна за другою, как листья с кочана капусты, начали отваливаться; по прошествии некоторого времени из них показались огненно-рыжая шевелюра и худое, белое, покрытое испариной лицо в рыжих же усах и остроконечной бородке; рот на этом лице открывался и закрывался безмолвно, точно у рыбы.