Когда Аркадий зашел к Шалину, там был Варавин. По растерянному виду начальника подготовительного участка Зыкин сразу определил: только что произошел крупный и неприятный разговор, во время которого Варавину пришлось не легко.

— Садись, Зыкин, — кивнул Шалин и продолжал, обращаясь к Варавину:

— Верю, Ефрем Иванович, тебе, что Худорев вас отучил от самостоятельности, отбил охоту на свой риск решать вопросы. Да только это не отговорка.

— Да разве я отговариваюсь, Семен Платонович? — шутливо вздохнул Варавин. — Я только за то, чтоб порядка больше было. А ну, если все начнут делать, что кому нравится, как же руководить тогда ими?

— Ты мне анархию с хорошими делами не путай! — вскипел Шалин. — Чутья у тебя настоящего нет, что ли? Тебе рабочий говорит, что производству это выгодно, а ты — бумажки сверху нет, директивы, вот и нельзя... Испугался, что взрывчатки больше расходовать придется, а что дело чуть не загубил, этого не боишься?

— Ладно, Семен Платонович, — сдался Варавин и поднялся. — Только вы с начальником шахты поговорите, пусть он на участок бумажку какую-нибудь спустит... Все-таки форму соблюдать надо...

Шалин не мог удержаться от улыбки. Он кивнул Зыкину на Варавина:

— И ты такой же через пятнадцать лет будешь, Зыкин? Вечно с оглядкой на бумажку... Заела тебя, Ефрем Иванович, писанина, не зря мне говорили, что если очистить твой кабинет от папок — утиль-сырье сразу годовой план выполнит...

— Ну, это напраслина... — смущенно крутнул головой Варавин. — Я вам не нужен больше?

— Иди, иди...

А сам уселся за стол, сцепив пальцы вытянутых рук, замолчал, пристально глядя на Аркадия.

— С чего же начать, не знаю, — сказал он, наконец. — В личную жизнь вашу влезать приходится, понимаешь?

Аркадий смущенно кивнул, догадываясь, что разговор будет иметь отношение к нему, Тамаре и Тачинскому.

— В сущности, все это сводится вот к чему, — сказал Шалин. — Боится главный инженер, как бы вы превратно не поняли его требовательности к вам лично. Можно же подумать, что он придирается из-за... чего-то там.

Аркадий вспыхнул.

— На работе, по-моему, личные отношения в счет не идут, — медленно произнес он и жестко усмехнулся: — Если я не могу руководить, надо просто снять меня, без всяких придирок... Это будет честнее.

— О снятии, Зыкин, речь не идет, — нахмурился Шалин. — Вас учить надо, и мы будем учить. Сразу никто из руководителей не работал безошибочно. Но я о другом... Надо личную жизнь устроить прочно, крепко, понимаешь? Готовых рецептов, конечно, для этого нет, но... Решать в своей жизни надо раз и навсегда. Метания здесь ни к чему хорошему не приведут.

Аркадий смущенно отвел глаза. Да, он все понимает и знает, что правильно, справедливо все это сказано, а все же...

— Семен Платонович... — неожиданно сказал он, торопливо и сбивчиво. — Знаю, что не нужно, лишнее мне это, а сердце говорит: иди, иди, не сдерживай себя, ведь ты любишь ее, любишь! И я не нахожу в себе сил спорить, ведь я действительно люблю ее... — Аркадий резко отвернулся, закусив губу.

— М-да... Вижу... — после молчания тихо произнес Семен Платонович, тронутый глубиной чувств Зыкина. — Вижу, вижу... — И, помолчав, стряхнув с себя раздумье, заговорил: — Что ж, Аркадий, — он впервые назвал его так, — в таком случае, сам крепко решай. Любовь уважать надо, конечно... Только — больше рассудка, больше, больше... Это всегда полезно, не только в любви... Я в какой-то книге читал, что рассудок — завоевание человечества, другими словами, его воспитывать в себе надо... Вот тебе мой совет. Принимаешь его? — подошел он к Аркадию. Тот вздохнул и, не поднимая глаз, качнул головой:

— Попробую... Но что выйдет из этого — не знаю...

Аркадий поднялся.

— Ну, ну, будь мужчиной, — уже совсем по-отцовски, с добродушной улыбкой сказал Семен Платонович, видя пасмурное лицо Зыкина, и подал руку: — Дерись, огрызайся, наступай всем на пятки, но только — не кисни... Ты ж молод.

А после ухода Зыкина долго сидел в раздумье, размышляя о странностях судьбы, сводящей двух совершенно разных людей.

Знойный полдень...

Санька бродит по поселку, утомленный навалившейся жарой. Ему нужен компаньон для поездки за реку, чтобы там полазить по скалам, искупаться в реке, позагорать. Одиночество Санька не любит, он не представляет себе поездку, которую пришлось бы совершить одному. Это так скучно и неинтересно.

А солнце жжет неимоверно. Высокие тополя и приземистый черемушник замерли. Только снизу, от земли, листья едва-едва вздрагивают, это дышит горячая земля, дышит тяжело, истомленная жарой, над нею нет даже легкого ветерка. Санька знает, что такой ветерок повеет ближе к вечеру, а сейчас неплохо бы забраться в реку или уйти в тень леса. А лучше всего растянуться на траве возле реки, там, где лес подходит к самому берегу. От реки тянет свежестью, трава и листья деревьев источают удивительно приятный запах.