Неожиданно в наушниках зазвучала необычно щемящая музыка. Маркус прибавил громкость. Стало слышно всей палате. Лейтенант-сапер на дальней койке оттянул с уха повязку.

– Это Сталинград, – прошептал Беккер.

Маркус почувствовал, как дрогнула в его руке рука генерала. Мелодия оборвалась. Минуту длилось молчание. Диктор Мартин Зелле, знакомый всей Германии по победным сводкам с театров войны, надтреснутым голосом объявил:

«Передаем правительственное сообщение. Слушайте все!.. В Сталинграде героически погибла Шестая армия вермахта. Ее солдаты дрались до конца. Они знали: от них зависела судьба всего фронта, безопасность их родины… Третье, четвертое и пятое февраля объявляются в рейхе днями траура…»

– Насмешка судьбы! – с опасным злорадством изрек Беккер. – Тридцатого января тридцать третьего нацисты пришли к власти. Через десять лет день в день агонизировала их самая лучшая армия…

– Но сегодня второе февраля, – сказал Маркус, чтобы прервать нависшую тишину.

– Она погибла тридцатого января! – громко выкрикнул Беккер, как будто это имело какое-то роковое значение. – Фюрер не пожелал омрачать свой юбилей и только сейчас приказал передать весть о разгроме.

– Это тяжелое поражение? – глухо спросил Маркус.

– Это начало конца.

– А новое оружие? А мой «фауст»?

– Прости за откровенность, твой «фауст» может оказаться мальчишеской рогаткой против танковых лавин русских.

Беккер осторожно высвободил свою руку из рук Маркуса.

– Я слышал, твой помощник продолжает работу над усовершенствованием «фаустпатрона»?

– Мы наняли еще одного инженера по сплавам из фирмы БМВ. Это коллаборационист из России. Тешу себя надеждой.

– Ну, выздоравливай. – Беккер глубоко вздохнул. – Если тебе доведется вернуться в Розенхейм, поклонись Эльзе и твоему отцу. Недолюбливал я баламута, да что поделать – сестра с ним была счастлива.

– Отец к старости стал вполне деловым человеком. Он даже расщедрился на кредит для моих лабораторных работ, правда с пятнадцатипроцентной надбавкой.

– Это слишком большая цена!

– Он посчитал, что «фауст» принесет много пользы Германии, и решил подзаработать.

Беккер ничего не сказал. Он медленно поднялся, коснулся пальцами морщин на лбу Маркуса.

– Мне пора. Прощай…

На другой день в госпиталь приехала фрау Ута. Сдержанно она объявила, что вечером после возвращения от Маркуса в своем домашнем кабинете генерал застрелился. Прибывшие гестаповцы сразу опечатали все его бумаги. Среди них находился объемистый пакет, адресованный ему, Маркусу. Что было в нем – прощальное ли письмо, какие-то инженерные расчеты или просто советы, – фрау Ута не знала. Она сожалела, что не смогла выполнить последнюю волю мужа – передать этот пакет племяннику.

– Кажется, я понял его, – проговорил Маркус и рывком отвернулся к стене. От нее пахло хлоркой и масляной краской, какими красят стены во всех госпиталях мира.

В Лейпциге задерживаться не стали. Несколько часов до экспресса Мюнхен – Вена, который следовал через Розенхейм, потратили на то, чтобы купить чемоданы и разные вещи, необходимые для достаточно обеспеченной немецкой семьи. Затем с почты железнодорожного вокзала Йошка послал телеграмму в Швандорф Марте Регнер, жене фельджандарма в Славянске. Он просил быть у пятого вагона экспресса, который проследует через Швандорф в полночь 2 апреля.

Если весна 1943 года в России затянулась и на земле долго лежал снег, то в южной Германии белым цветом покрылись вишневые и яблоневые сады, было тепло, солнечно, люди ходили в летних одеждах.

Мелькали маленькие городки с красными черепичными крышами, извилистые речушки с арочными мостами, проносились желтые будки стрелочников, и плыли мимо поля, где растили крестьяне горох, бобы, гречиху, озимую пшеницу.

В Швандорфе поезд останавливался на пять минут. Йошка подбросил на руках увесистый тючок, зашитый в белую наволочку, спросил с грустной улыбкой:

– Интересно, что успел нахапать наш любезный жандарм Регнер?

– Да уж не пышки с изюмом, – отозвался Павел, глядя на пристанционные пути, забитые товарными составами.

Поезд стал тормозить. На ярко освещенном перроне Йошка сразу угадал полногрудую рослую Марту в просторном плаще, какие носят беременные женщины. Словно танк, она устремилась к пятому вагону, где на приступке стоял Йошка с посылкой в руках.

– Это ты телеграфировал из Лейпцига? – крикнула Марта чуть ли не басом. – Что с Эрхардом?

– Жив и здоров, – ответил Йошка, несколько удивленный фамильярным «ты». – Возьмите его посылку.

– Что в ней? – Марта взяла тючок, словно бомбу.