Он посмотрел на голограмму.

— Не нравится мне это.

Что верно, то верно.

— Мы опустошили их компьютеры. Как только к тебе вернутся силы, я хочу, чтобы ты начал знакомиться с информацией. У тебя минуты свободной не будет.

— Ничего.

— Пусть Шен Валха сам расскажет, как он забрал тебя у человеков. Все прошло гладко, если не считать вреда, причиненного тебе. И я не знаю, что будет с человечьей женщиной. Твоя раса для меня непостижима. Возможно, они каким-то образом расправятся с ней. Кара, месть.

После такого вступления он сообщил мне о своем разговоре с Анной.

Потом я спросил:

— Для чего ты рассказал ей эту историю?

— Про первый год, который ты провел среди Людей?

Я кивнул. Он взял статуэтку Богини, подержал ее и поставил обратно.

— Ей не место на периметре. Как и всякой женщине. Но твоя раса все смешивает. Неприкосновенным не остается ничто. Никто не защищен.

— Я не знаю, обязан ли ты ей чем-нибудь, — продолжал он. — Она попыталась, как представлялось ей, спасти твою жизнь и тем самым подвергла себя опасности. Я старался внушить ей, что она не должна вмешиваться в дела мужчин.

— Как говорится.

Он посмотрел на меня с недоумением:

— Я старался, чтобы она поняла, что периметром правит насилие. Видимо, твои однопланетники постоянно лгут друг другу о природе всего сущего и особенно — о природе насилия. Я убежден, что она не понимает, во что впуталась, и хотел дать ей об этом хоть какое-то представление. Я хотел напугать ее, вызвать в ней отвращение и ужас.

— Вероятно, тебе это удалось.

— Очень хорошо. Как я уже сказал, у меня нет уверенности, что мы чем-либо ей обязаны. Но если обязаны, то я хотел бы выручить ее из ловушки, в которую она попала.

Он взял кинжал. Рукоятка из золота, и в нее вделан драгоценный камень, красновато-лиловый, вспыхивающий зелеными огнями. Александрит, мне кажется. Лезвие, длиной тридцать сантиметров, острее бритвы.

— В дипломатическом лагере были женщины. Мы убили одну, хотя, к счастью, обнаружилось это много позже, и неизвестно, кто ее убил. Так что никому не потребовалось прибегнуть к выбору. Мы сообщили на человечий корабль, что уничтожим его, если он покинет орбиту. Я знал, что на борту там есть женщины. Мы объявили заложниками все человечье население планеты, не делая различий между мужчинами и женщинами, и оставили ракеты следить за ними, пока мы не улетим. Программа ракет изменена, теперь они не проводят различий. Договориться с ними нельзя. Они не пощадят никого.

— Господи Боже ты мой! — сказал я.

— У меня не было альтернативы. А теперь я должен обратиться к другим головным и спросить их, как нам сражаться с таким врагом. Но еще одного вопроса я им не задал, потому что не жду от них верного ответа. Но тебе, Ники, я его задам. Мне давно ясно, что я рахака. Я не прибегну к выбору, если есть возможность избежать его. Как мне жить с тем, что я сделал?

Ты будешь жить с этим, потому что должен, дурак проклятый! (А!)

От него я пошел навестить Шена Валху, начальника штаба при генерале. В самый первый раз, когда я его увидел, я понял, что он Ватка. Большой, объемистый, мягонький на вид с мехом почти совсем белым, ну прямо ком ваты. На спине, плечах и предплечьях рассыпаны пятна, похожие на пятна снежного барса: большие неясные кольца, пустые в центре и часто не замкнутые. Бледно-бледно-серые.

Массивный, пятнистый, смахивающий на плюшевого мишку — ну, вылитый Ватка. С моей легкой руки почти все употребляют это прозвище, даже генерал.

Он с острова на дальнем Юге родной хварской планеты. Климат там состоит из чередования дождя, ледяной крупы, снега и опять сначала. И мех у людей очень длинный и густой. Они все выглядят большими, мягкими и уютными. И пользуются репутацией закаленных головорезов.

Он сидел у себя в кабинете, облаченный в обычный костюм — в шорты. Бедняге Ватке всегда жарко. Руки он сложил на широком мохнатом брюхе. Его бледно-желтые глаза посмотрели на меня.

— Насколько я понял, своей жизнью я обязан вам.

— Своей свободой. Не думаю, что человеки тебя убили бы. Садись, если хочешь. — Он поскреб грудь, а потом зевнул, показав мне все четыре кинжальных зуба. У большинства Людей эти зубы развиты не больше человеческих клыков. Но кинжальчики Ватки очень длинные и заостренные. И он часто зевает. Он утверждает, что от жары его клонит в сон. Но, по-моему, это что-то вроде ритуальной демонстрации.

— Первозащитник сказал, чтобы я узнал у вас подробности операции.

— Он пришел ко мне двадцать дней назад и сказал, что ты тревожишься, но по его мнению это пустяки. Однако будет неплохо разработать соответствующий план, не ставя тебя в известность.

— Почему?

— Я не могу сообщить тебе побуждения Эттин Гвархи. Что до меня, то я тебе никогда не доверял.

— А, да. Это.

— И потому я начал перебрасывать солдат и оружие с базы на севере — понемножку почти каждый день на официальном самолете. Человеки ничего не заметили. Слишком были заняты, продираясь на своих не поддающихся обнаружению самолетах в запрятанные под землей тайные базы. После захвата мы нашли два самолета и две базы, но, конечно, и тех и других имеется больше. Бесполезная прихоть! Но отлично их отвлекавшая. Все — и солдат и оружие — мы разместили в закрытой части базы.