Считался он крепким руководителем, руководство его ценило и в ближайшее время не предполагало освобождать товарища Иванникова от занимаемой должности. Как, впрочем, и не собиралось переводить с повышением.

То есть ситуация, на первый взгляд, сложилась тупиковая. Времена тогда были не те, что сейчас, про киллеров слышали разве что в иностранном кино, а иного способа убрать со своего поста ответственного работника, если его начальство того не пожелает, как будто и не существовало.

Но нет, мой читатель, нет! Ты ошибаешься, если так думаешь! Был такой способ. И очень даже замечательный. С его помощью такие головы летели! Только зады сверкали. И называется он «аморалка».

Времена были хоть и не такие страшные, но нравы царили строгие. Ну, не то чтобы уж очень, но тем не менее. В коммунистической среде, как и в Библии, прелюбодеяние считалось серьезным грехом. Но тут тоже многое зависит от ситуации.

Скажем, передовой рабочий с партбилетом в кармане, проигнорировав свою жену и собственное чувство долга, согрешил с некой девушкой и на этом попался. Жена ли прознала и написала жалобу в партком, соблазнительница ли решила привязать к себе любимого, или обстоятельства получились более пикантными – не суть. Суть в том, что с ним могли сделать, с рабочим этим сладострастным. Ну, нервы помотать – это обязательно. Выговор объявить могли. Или даже строгий. Все? В общем, практически все.

А руководитель совсем другое дело! Он же кто? Он – пример! Образец! Эталон, можно сказать. Кстати, слово это во французском языке кроме значения «стандарт, эталон» имеет и еще одно – «жеребец-производитель». Но, поскольку коневодство в те времена было не в чести, а всяких там графов да баронов, кичившихся своим парижским произношением, поизвели еще в гражданскую, то в советско-партийной среде слово «эталон» имело только первый и он же единственный смысл.

Так вот, руководящий эталон мог здорово поплатиться за свои шалости. Нет, из партии за подобное выгоняли редко, но вот вылет из кресла при известных обстоятельствах был гарантирован.

Рассуждать о всяком таком было бы глупо и даже бессмысленно, если бы товарищ Иванников не имел симпатии на стороне. Вот тут бы и взять его на горячем, но как? И, главное, кто на такое пойдет, ведь при известном умении ситуацию можно повернуть и так, и эдак, а поскольку Иванников слыл руководителем опытным, то есть ситуацию поворачивать умел, то прихватывать его никто не решался.

Да и, с другой стороны, как это сделать технически? Ведь он не за углом пивнухи девочку жал, где его любой прохожий или милиционер-комсомолец прихватить может. Он все с умом делал, страховался. Да и чувствовал, наверняка чувствовал, что недаром ему такого бойкого зама подсунули. Были для того основания.

То есть что? А то, что для этого нужна комбинация. Хорошая оперативная комбинация. Качественная. Со стопроцентной гарантией успеха.

А пассией нашего, то есть не нашего, а того, ну, о котором речь идет, была гражданочка Сидоркина, кроме прелестных отношений имеющая с Иванниковым еще и отношения служебные. Даже, я бы сказал, служебно-подчиненные. Или сложно-подчиненные? В общем, внешне их встречи даже во внеслужебной обстановке имели вполне респектабельный, рабочий вид. Ну, работают люди даже в личное время, что в этом плохого?

И вот однажды муж Сидоркиной уезжает в командировку. Классика жанра! Муж в командировке, а жена его, значит, работает тут в личное время и в собственной квартире. Уезжает на неделю – железно! И далеко уезжает.

Проходит пара дней, Иванников и Сидоркина поздним вечером плодотворно работают. Неизвестно как и что, свидетелей тому вроде бы быть не могло, но как раз в тот момент, когда оба без сил лежали на кровати, укрывшись одним, почему-то, одеялом и без ничего на теле, кроме собственных волос и пота, дверь квартиры тихонько открывается и в комнате появляется муж. Картина маслом – «Гражданин Сидоркин собственной персоной внезапно вернулся из командировки». Аплодисменты автору!

Что делает муж в подобной ситуации? Кричит, лезет в драку, падает в обморок, хлопает дверью в конце концов. Но наш Сидоркин оказался не чета какому-нибудь ихнему.

Он хватает в охапку лежащую здесь же одежду эталона – всю, вплоть до трусов – выходит в прихожую, где хватает почему-то остро отточенный топорик, и со всем этим выходит на лестничную площадку, где на собственном коврике (!) рубит в лапшу все эти тряпки. Методично так, не пропуская ничего, так что через некоторое время всё это превращается в хлам, который невозможно одеть по причине того, что одевать там просто нечего. Заметь, читатель, все это происходит без скандала, без криков, хулиганских оскорблений и угроз. Ничего такого, что можно было бы расценить как антиобщественные действия.

А потом, вернувшись в квартиру, просто выгоняет Иванникова вон. А что, имеет право. С ним никто не спорит. Да и кто решится спорить с человеком, у которого в руках топор, коим он только что превратил в лапшу хороший костюм, рубашку и еще кое-что.

Правда, некий акт гуманизма с его стороны все же был – он не стал возражать, когда голый человек покинул его квартиру, облачившись в простыню.

Но что такое кусок белой тряпки на советском руководителе такого ранга? Это даже меньше, чем фиговый листок для Адама. Намного меньше. Ведь если кто-то не то что не догадывается, а хотя бы просто не берет во внимание, что у первого человека под листком фиги, то уж что под простыней у Иванникова понял бы любой, кто увидел его в таком виде. Ведь там – ничего. Позор, позор!