Ну, какими средствами евреи могут заботиться о чистоте «в родном доме», мы видели на примере персидского Пурима. Кто не превозносит евреев – тот антисемит. А антисемитизм есть признак принадлежности к потомкам амалекитянин. А с Амаликом у нас война. В средствах можно не разбираться.

Тем более, что речь идет всего лишь о санации – о скотах, бесах и безумцах: «юдофобское безумие Андрея Кураева» [358] ; “диакон в своем воспаленном антисемитизмом мозгу… только больной человек может фантазировать с подобным отчаянным упоением… Объяснить это я могу только одним: помрачнением мозгов. Он, несомненно, болен. Болезнь эта называется ксенофобией… вирус безумия… в своей совершенно патологической юдофобии” [359] «человек или с очень пониженным уровнем совести, или с очень повышенной температурой мозга» [360] «такие вот „диаконы“ с явно шизофреническим поведением и идеями» [361] .

Моей болезни “Еврейская газета” дала имя: “ксенофобия”. Что ж, если меня назвали больным и даже назвали диагноз – неплохо узнать, что же у меня за болезнь завелась такая. “Энциклопедический словарь медицинских терминов”, равно как и обычный энциклопедический словарь утверждают, что “ксенофобия – боязнь незнакомых лиц” [362] , “навязчивый страх перед чужими лицами” [363] . Поскольку работать мне приходится миссионером, то такая болезнь была бы несовместима с моей работой. Еженедельно мне нужно выезжать в новые города; почти ежедневно мне приходится входить в незнакомые аудитории, встречаться с новыми лицами, причем зачастую заведомо недружественно настроенными по отношению ко мне и той Церкви, о которой я рассказываю… Честное слово, никакого “навязчивого страха” я при этом не испытываю.

Закрытие дискуссии через перевод ее из содержательного (например, исторического) ракурса в психиатрический – это хорошо известный метод советских апологетов. В советские годы тоже считалось, что только патологически больной человек думать иначе, чем нужно. Вместо дискуссии тогда предлагалась психушка. Так почему же еврейская пресса так любит и сегодня говорить о том, что антисемитизм (определяемый ею на свой вкус) есть именно болезнь?

А помните ли, кто ввел в советскую репрессивную практику карательную медицину? – Правильно, Ю. В. Андропов, любимец “либеральной интеллигенции”. По чистой случайности – человек, не чуждый того народа, во имя интересов которого меня сейчас объявляют психически больным. Фамилия матери Андропова – Пайнштейн… Может, поэтому московские “либералы” так радовались избранию главного чекиста СССР в генсеки?

Мне действительно не нравится, что, с точки зрения иудаизма, я – недочеловек, созданный из мира каббалистических “отбросов”. Но утверждать на этом основании, будто я болен ксенофобией и распространяю “человеконенавистнические бредни” (это уже из статьи Д. Матвеева), можно лишь при одном условии: если исходить из аксиомы, что человеки – это только евреи, а все, кто в чем-то несогласен с ними, уже самим фактом своего несогласия подписывает себе не то приговор, не то диагноз… Да, кстати, если я отвергаю ненависть, направленную на меня как на не-еврея, разве из этого следует,что я страдаю (брежу) ненавистью к евреям? И почему высказывания Новодворской о русском народе (гораздо более резкие, чем мои о еврейском) оппонирующие мне издания и авторы не называли “человеконенавистническими”?

Впрочем, из вышеприведенной иудейской антропологии вытекает, что и филосемитизм не-евреев тоже может быть только «животным»: гой, с любовью и политкорректностью отзывающийся о евреях, все равно остается гоем. Но все же приятней иметь дело с домашней хорошо дрессированной собачонкой, чем с бродячим псом.

Недоверчивость является одной из христианских добродетелей. Верить без проверки можно только матери-церкви. А в остальном христианин должен быть недоверчив. Ему не стоит стесняться задавать детские вопросы: «Дяденька, а что это вы делаете? Тетенька, а куда это вы меня ведете?».

Попадая во внехрамовое пространство, важно осмотреться и поинтересоваться – куда же ты попал. Тебя зовут: «возьмемся за руки и попляшем!». Но вдруг плясать придется вокруг идола? Там, где ты пляшешь, нет ничьих костей? Может, ты по святыне топчешься?

У христиан не принято, не зная броду, соваться в воду. Иначе можно попасть в историю, подобную той, что произошла во времена правления императора Юлиана Отступника.

Юлиан правил уже после Константина Великого, после обращения большей части Империи в христианство. Однако, новый император решил повернуть назад. В качестве одного из средств своей политики Юлиан избрал замаскированную издевку над христианами. “По древнему обычаю, раздавая деньги полкам, он садился на царском троне и при этом случае, против обыкновения, поставил подле своего места наполненную горящими углями кадильницу, а на столе ладан с повелением, чтобы каждый шедший за деньгами сперва клал в кадильницу несколько ладану, а потом уже подходил для получения денег из рук его. Большая часть войска, по совершенному неведению, вдалась в тот обман, но проведавшие о нем предварительно притворились больными и избежали столь опасной ловли. Иные же по страсти к деньгам пренебрегли о своем спасении или, боясь царя, изменяли благочестию. После этой гибельной раздачи денег несколько воинов из числа получивших золото пировали за одним столом. Кто-то из них, принимая чашу с вином, прежде чем выпить, положил на ней спасительное знамение креста, но другой пировавший укорил его и сказал, что это противно недавнему его поступку. Что же сделал я противное? – спросил тот. А этот напомнил ему о кадильнице и ладане, о бывшем отречении и сказал, что подобные вещи противны исповеданию христианства. Услышав это, весьма многие из пировавших вскрикнули от ужаса и возрыдали, и, оставив пир, побежали через площадь и кричали, что они – христиане, что они обмануты хитростию царя. С подобными воплями скоро прибежали они ко дворцу и, громко жалуясь, на хитрость тирана, просили предать себя сожжению, чтобы, осквернившись огнем, очиститься посредством другого огня” (Феодорит. Церковная история. 3,16-17).

Как видим, для христианина бывает полезно полюбопытствовать – а что же там, за занавесочкой.

Порой, кстати, занавеской оказывается то, что издалека казалось последней реальностью, просто-таки стеной, за которой уже ничего не таится. И хотя декоратор клянется и божится, что это не декорация, а самая что ни на есть действительность, вдруг какая-то деталька лишает его заверения всякой основательности.

Несколько таких деталек, попавшись мне на глаза, заставили повнимательнее присмотреться к празднику 8 марта. Присмотреться – и задаться вопросом: а что мы, собственно, делаем 8 Марта? Действительно ли это празднование вполне нейтрально к нашим религиозным принципам?

В религиоведении и в культурологии есть такой жанр работы: мифологическая реконструкция. Как археолог по обломку колонны пытается восстановить вид храма, как палеозоолог по позвонку пробует восстановить облик динозавра, так историк религии по жесту, по обрывку, по глухому упоминанию пробует реконструировать то верование, которое некогда было живо и определяло судьбы людей, а затем захирело и ушло. Вот есть некий гимн, есть странное имя некоего духа или божества. Но что это за божество, почему именно к нему обратился именно в этой ситуации именно этот человек? Что для него означала эта молитва? Какой должна была быть его вселенная, чтобы в ней эти странные слова оказались бы исполнены смысла? В религии и в культуре нет бессмысленных вещей – а потому при знакомстве с любой религией и культурой надо понять или реконструировать смысл встретившейся детали.