Мясо дорожает, и киргизы отказались его поставлять. Их пастбища отравлены черными пятнами, черная смерть идет за их гуртами.

А в Аллалайских горах появился проповедник, который говорит: «За грехи наши бог Рек послал горечь на реки».

Проповедник, единственный человек в СССР, весь в волосах — даже голос у него волосатый — говорит с богом Кюрре по проволокам, по иглам.

По вечерам он устраивает для лошадей пение с неба. И если самую злую лошадь поставить под такое пение на три дня — на ней можно не только ездить, но и пахать.

Проповедник живет далеко под землей, в ледниковых пещерах Ууто-Тоба, появляясь на землю, когда она пахнет.

— Кто же это, по-вашему? — спросил начальник Угрозыска горбатого китайца.

Китаец указал на свой горб и проговорил:

— Он.

Начальник даже привстал.

— Горб?

— Нет. Кто мине горба делает? Я иду на станции. Качает. Я кричу, кричу — арестовать! Качает. Я мандат имеет. Качает! Потом мало-мало уронил, и спинка мой — трах.

— По-вашему?

Китаец наклонился к его уху и прошептал:

— Бох… Бох Кюря…

— Кюрре? В России?!

— До самой Ипатьевска гнался. Гребенкам торговал, говори. Все равно, говори.

— Товарищ, вам необходимо направиться в киргизские аулы. Необходимо на местах.

И Син-Бинь-У радостно заулыбался, получая мандат.

Подле ледника Ууто-Тоба, на двух пикообразных скалах укреплены антенны. Человек в противогазе сидит перед столиком радиотелефона. Наушники радио плотно сдавливают его маску.

Но говорить ему в противогазе трудно, и он робко снимает громадный колпак.

— Помолись за меня, Рек, — говорит он, — ей-богу, мне здесь трудно. Если бы не монголка, влюбленная в меня, я не знаю, как бы я прожил. Она похитила меня во время праздника, она…

Вопроса мы не слышим.

Ганс краснеет.

— Но, господи, как ты мог так подумать?! Что бы я, Ганс-Амалия Кюрре, мог жить с желтой женщиной?..

Ганс некоторое время молчит.

— Не знаю, согласится ли она. Но разве это единственный способ выбраться из ледников? Здесь, на льду прекрасно может спуститься аэроплан, мы даже, если понадобится, войлок ему постелим, он может захватить меня в Германию.

Ганс торопится, неловко шепчет извинения.

— Конечно же, конечно… я пошутил… я, конечно, согласен… И она, думаю, согласится…

Вечером желтолицый, обросший белобрысым волосом проповедник вышел на пастбища говорить о боге. Он заметно терялся, а киргизы думали — на него нашел святой дух.

Рядом с ним нетерпеливо переминалась с ноги на ногу стройная рыжая лошадь.

— Дети, — прокричал он в микрофон, — большевики уничтожают нас, окрасив свои самолеты в голубой цвет бога Река. Красные сами хотят разводить стада, и вот бог Рек приказал мне передать вам…

— Говори, говори подробно о боге Реке, — кричала ему толпа.

— Бог Рек через пятнадцать минут будет сам говорить, воплотившись вот в этой рыжей лошади. Слушайте все его приказания.

Проповедник обтер лоб платком и прошептал:

— Не умею я говорить с эстрады, ужасно плоско получается. Разве пока что им о гребенках ввернуть.

Он воодушевился, даже подпрыгнул и разгладил свою неимоверную бороду.

— Я, как пророк, категорически заявляю вам. Употребляйте впредь только гребенки универсаль Эдгард и К°. Такая гребенка не хуже самых лучших гребенок пальмового дерева. Она не режет волос, делает его эластичным и не шаблонно курчавым. Нет, волос только лоснится, пушистый, и в легких, гармонирующих с настроением души кольцах…

Он продолжал со всем жаром и пылом разъяснять прелести гребенок великого Эдгарда, но тут лошадь вдруг раскрыла рот, и огромный бас полился по пастбищам:

— Киргизы! Народ степей! Слушайте, что говорит бог Рек. Киргизы! Требуйте ликвидации города Ипатьевска, требуйте заключения мира, ибо иначе я сделаю все колодцы горькими, и вы вымрете, как трава под саранчой.

Толпа упала на колени.

Лошадь мотнула головой, рыгнула на всю площадь и замолчала.

— Веди нас, — закричала толпа. — Веди куда хочешь, великий пророк и вождь.

Ганс расправил бороду и не без достоинства сказал:

— Что ж… поведем. Только про гребеночки-то не забудьте…

Громадная орда на верблюдах, потрясая самодельными пиками, спускалась с гор. Скрипели неподмазанные арбы. Всадники, потрясая укрючинами, с дикими воплями носились по трактам.

Ганс ехал впереди в плетеной из тростника тележке, называемой на Востоке коробком, и чувствовал себя Атиллой. Есть же в немецкой крови, действительно, что-то от гуннов!

Несколько красноармейских постов было разоружено.