— Чего ты бормочешь?

— Учень многа врут. У-ух, как многа. Как вода. Ты мене скажи, какой тебе выгода меня баба делать?

— А куда мне тебя девать, черт желтый. Отстань ты, и без тебя тошно. Хорошо, что замуж выдал, я бы тебя в лягушку мог превратить… Выпить нету у тебя?

— Не-е…

Китаец вдруг хлопнул себя по лбу и на глазах озадаченного Словохотова (будем так называть его, привыкли) нырнул в избушку.

Он быстро вернулся, держа в руках длинный плотный пакет.

— Забыла. Тебя дома нет, мне, как друга, принесла. Бери, говорит, с почта пакет. Я взял. Может, родной кто у тебя помер на родине.

— На какой родине? Моя родина здесь.

Пашка с недоумением принял пакет.

Там твердо значилось: «Павлу Степановичу Словохотову, село Микитино» и т. д.

— Чудно, кому бы мне писать?

Из разорванного пакета выпала бумажка, еще пакет и несколько червонцев.

Пашка выхватил у китайца червонцы, сунул их в карман и прочел бумажку. Там был бланк Госиздата, подпись заместителя Мещерякова и добрый десяток справок. Сообщалось следующее:

«Согласно воле погибших при атаке Москвы писателей Всеволода Иванова и Виктора Шкловского Госиздат РСФСР извещает вас, что вы имеете получить остаток гонорара за роман „Иприт“ в сумме двадцать двух червонцев…»

Пашка помял письмо.

— Иванов… Был у нас ротный писарь такой, только имя другое было. Разве что переменил. А вот Шкловского не припомню. Шкловский… Из портных, скорей всего… А может, и каптенармус. Однако ребята славные были, артельные. Не забывают братишек.

Адрес на втором пакете был написан на чужом языке.

— Прочитай, — протягивая пакет китайцу, сказал Пашка.

— Не могу, — ответил тот.

— Как не можешь! Тут же по-иностранному. Читай.

— Не-е…

— Зря.

Он разорвал.

Из пакета вывалилась пачка стерлингов.

Это-то китаец мог считать.

Он быстро подхватил пачку и так же быстро проговорил:

— Триста.

Пашка ошеломленно повторил:

— Чего?

— Пунтов.

Действительно, в пачке было триста фунтов стерлингов.

— Чудно, — задумчиво проговорил Пашка, — ни одного англичанина у нас в роте не служило. Разве Монд решил откупиться от меня…

Но он сам рассмеялся своему предположению.

Сумерки между тем сгущались, а наши знакомцы все еще стояли с пакетами в руках перед прачечной.

Коров подоили по хлевам, и куры трепыхались на насестах, засыпая. Тощая луна показалась на небе.

Китаец вдруг дернул Пашку за рукав.

— Придумала! — вскричал он нервно.

— Чего?

— Придумала…

— Да не тяни ты кита за хвост. Чего придумал?

— Э-э…

Пашка раздраженно схватил китайца за воротник курмы.

— Будешь ты у меня говорить или нет?..

— Буду…

Китаец щелкнул пальцами, присвистнул и начал медленную свою речь.

— Триста пунтов, а, Пашка. Мы с тобой идем голод, голод самой большой улица открываем прачешну. Тлиста пунтов… Э-э… весь голод стирай у нас. Пять работников помогай стилай, а мы с тобой контола заводи, сапсем большой контола. Книга, бугалтелия…

— Обожди.

Пашка подпрыгнул.

— Да, ведь действительно, братишка, на триста фунтов мы с тобой такую лавочку раскатаем. Прачечную — так прачечную, прямо в мировом масштабе. Тут надо только паровичок завести.

— Зачем?

— А как же пропаривать. Без паровой машины не обойдешься. Она тебе и стирать будет, и оставшимся паром пропаривать и, наконец, пар даже не использованный мы для бани можем приспособить. Постирал, постирал, да и на полок. Крикнешь оттуда: «Ванька, бздани!», ды, как веником себя огрешь с продергом, чтоб слеза ноздрей прошла… У-ух…

Но тут китаец прервал его. Пашка сунул деньги за пазуху, и они направились к нему, в бобылью его избушку.

По правде сказать, мало мог унести оттуда Пашка. Пара завалящихся военных журналов, откуда он черпал сведения при рассказах о знаменитой химической войне, болотные сапоги, от которых уцелели почему-то каблуки и еще огромные медные шпоры.

Пашка поцеловал торопливо мать в щеку, сунул ей несколько червонцев в трясущиеся руки и сказал:

— Ну, я пошел…

— Скоро вернешься-то?