Он бормотал в исступлении, и слушатели не знали, верить ли им или скорее связать безумца, побить его камнями...

– Пусть вашей печатью будет змея, наос... Я не оставлю вас в мыслях своих... – шептал проповедник.

Был полдень. Снаружи выбеленные стены блистали под знойным солнцем как мрамор. На пыльных дорогах не было ни души. Все путники искали спасенья от зноя в тени придорожных деревьев или в гостиницах. Горестная родина Энея, колыбель Рима, многострадальная Троя лежала в развалинах, занесенная песками, в забвении. Построенная на ее месте римская колония влачила жалкое существование. Она лежала в стороне от больших дорог, кое-какую торговлишку забивала торговля соседних, более бойких городов Скепсиса и Александрии Троадской. Только путешественники, совершавшие благочестивые странствования к святыням Эллады, на остров Самофракию или в города Азии, заезжали сюда, чтобы поклониться камням алтарей, у которых пал Приам. Но в последнее время все меньше и меньше становилось путешественников, и трактирщики местных гостиниц, проводники и объяснители древностей жаловались на плохие дела.

Каракалла тоже посетил священные реликвии: заросшее дикими фиговыми деревьями поле, где был лагерь ахеян, и равнину, на которой Ахиллес сражался с Гектором. Август принес жертву на могиле великого героя. Все было в запустении, ящерицы молниеносно бегали по теплым камням, сорная трава и дикий кустарник покрывали поля легендарных битв.

Тихий и сонный городок наводил на грустные размышления. Каракалла стоял среди маленького, залитого солнцем амфитеатра и смотрел на оркестр, на котором уже давно не ставили трагедий Софокла и Еврипида. Немногие спутники сохраняли почтительное молчание, чтобы не тревожить мыслей августа...

Мысли были невеселые. Почему-то вспоминались события, о которых лучше было бы забыть, или цитаты о смерти и бренности земной жизни. Был ли здесь отец? Наверное, был. И вспомнилось, как он хотел нанести отцу предательский удар мечом, сзади, там, в Британии, во время сражения с каледонцами, и как потом, наедине, отец смотрел на него заплаканными глазами и просил яду, говоря, что лучше ему умереть.

Яду императору не дали. Но, желая поскорее покончить расчеты с жизнью, он глотал, не пережевывая, тяжелую пищу, усталый и разочарованный во всем, и так сокращал свои дни. Сколько произошло событий с тех пор! Уже не было в живых ни Плавциана, ни жены Фульвии Плавтиллы, ни брата Геты. Все ушли в царство теней. Радость первого консульства, любовницы или упоение властью – все прошло как дым. Ничто уже в жизни не интересовало, не волновало душу. Как в тумане вспоминал он свое путешествие в Рим с урной, в которой был прах отца, войны с аламанами и ценнами на Рейне, с сарматами и гетами на Дунае. Победы и триумфальные титулы, потоки золота, раболепная лесть приближенных, ничто не доставляло радости. Любой титул можно было отдать за здоровый желудок. Но Эскулап, в храме которого он приносил пышные жертвы, не посылал облегчения. И сейчас все так же подкатывал к гортани огненный клубок, жег внутренности страшный огонь. От этого огня не было спасения ни в лекарствах, ни в жертвах. Все раздражало; люди, низость которых он хорошо познал, были ненавистны; клоака собственной души удушала зловонием. Хотелось сделать нечто нелепое, бессмысленное. Обернувшись к спутникам, он увидел среди них молодого танцора Феокрита, легкомысленного юношу.

– Феокрит, – позвал он его, – хочешь, я тебя сделаю легатом Армении?

Окружающие смотрели на августа, не скрывая своего изумления. Больше всех изумлен был сам Феокрит.

– Или хочешь, я пошлю тебя на Дунай, начальствовать легионами против сарматов?

Император еще ничего не знал о том, что происходит на Дунае. Карнунт, которому угрожали варвары, был важным стратегическим пунктом на северной границе. Кроме того, город был центром снабжения дунайских легионов; здесь были расположены многочисленные военные кузницы, провиантсткие склады и арсеналы. Наконец это было место оживленных торговых сношений с варварским миром.

Рим был далеко. Из Рима не долетали в паннонские дебри рукоплескания его арен, шум философских дискуссий, музыка и женские голоса пиров. На дунайской границе теперь было не до музыки, не до метафизических тонкостей александрийской школы. Пограничные города – Карнунт, Бригецио, Виндобона, Аквы Паннонские – жили в постоянном страхе за свою участь. За Дунаем волновались варварские орды, готовые каждую минуту переправиться через реку. Такого положения не было со времен маркоманской войны. Сеятели тревожных слухов увеличивали панику. Многие покидали насиженные места и бежали в Саварию, потому что никого не прельщала участь несчастной Аррабоны.

Казалось невероятным, что такая цветущая провинция, поставлявшая в легионы лучших солдат в империи, обильная скотом и хлебом, может попасть в руки варваров. Неужели будут разрушены храмы и термы, портики и триумфальные арки, поставленные в честь императоров откупщиками и благодарными муниципиями, зарастут бурьяном форумы?

Были здесь, кроме кузниц и гончарных мастерских, академии и школы. Иногда появлялись бродячие софисты, приходили письма из Рима и книги из Александрии. Только в глухих гарнизонах, в медвежьих углах, в пограничных укреплениях, где несли тяжелую двадцатилетнюю службу легионы, не было ни книг, ни риторов. Единственными образцами письменности в этих местах были копии императорских эдиктов и сенатских постановлений, фискальные и центурионные списки. И за воротами уже начинался варварский мир или в лучшем случае римский торговый поселок, лавчонки, кабачки, шлюхи, звериные шкуры. Здесь люди говорили на площадном языке, мало похожем на латынь речей Цицерона. Но за этими стенами Рим мог спокойно управлять вселенной.

Грациан Викторий, член общинного совета в Карнунте, вместе с другими имел намерение покинуть город. Но легат XIV легиона Лициний Салерн вывесил на городском форуме сообщение, в котором убеждал жителей, что Карнунту не угрожает никакая опасность, и требовал, чтобы муниципальные власти оставались на своих местах.

Узнав, что Грациан Викторий остается в городе, решил остаться с ним и Транквил, грамматик, сосед Виктория, содержавший школу, а также занимавшийся писанием завещаний и составлением эпитафий и даже любовных стишков для местных, тугих на ухо центурионов и торговцев кожами. В случае надобности он мог и переписать каллиграфическим почерком книгу, если находился заказчик на такую работу. Впрочем, в городе было мало людей, интересующихся книгами; карнунцы ничего не читали кроме апулеевского «Золотого осла», умирали редко и еще реже влюблялись, так что Транквилу приходилось плохо. К счастью, частенько находилась письменная работа у Виктория. Дочь его Грациана Секунда запросто прибегала в скромный дом грамматика к смешливой подруге – дочь Транквила была ее ровесница – показать ей новую игрушку, поделиться имбирным пряником, и так продолжалось и тогда, когда обе стали прелестными девушками. Грациана – белокурая, голубоглазая, хрупкая, и Транквилла – пухлая хохотушка, вместе росли, поверяли друг другу первые девичьи тайны, обсуждали первые наряды. Викторий без большого удовольствия смотрел на эту дружбу. Грациана могла бы найти подруг и познатнее, но, в конце концов, махнул рукой. Да и нельзя было не улыбнуться при виде краснощекой и беззаботной Транквиллы.

Весь город был в крайнем волнении. На маленьком форуме, где стоял храм Юпитера и Рима, собирались кучками граждане и обсуждали события. Повозки, нагруженные имуществом, грохотали по булыжной мостовой, направляясь на юг. Но ходили слухи, что саварийская дорога уже отрезана, и никто не был уверен, что свободна и аквийская.

Транквилла прибежала к подруге и всплеснула руками:

– Грациана! Что с нами будет!..

Но не выдержала трагического тона и зашептала:

– Хочешь попробовать? Я принесла пирожное из сушеных вишен.