— Но выбирай же ты выражения, наконец! — осадил его отец. — Ведь видишь же, тут дамы… Как же можно быть таким растяпой? — строго сказал он старому егерю. — Не говорите пока принцессе хотя — она будет очень расстроена…

— Но мама уже все знает о несчастье! — воскликнул молодой принц.

— Это, конечно, ты постарался? — сказал отец недовольно.

— Ну, теперь при дворе будет наложен траур… — тихонько сказал Евгению Ивановичу граф.

И, действительно, когда чрез четверть часа все собрались в огромной гостиной, из окон которой открывался такой красивый вид на Инн, принцесса — высокая, стройная, с красивыми, но холодными и точно пустыми романовскими глазами — была явно не в духе. Выражение грустной покорности еще более усилилось на ее лице, и она лишь кончиками губ говорила необходимые слова, когда принц представил ей новых гостей. Около нее на кресле сидела и виновница траура, крошечная, рахитичная собачонка с длинной шелковистой шерстью и круглыми, чрезвычайно глупыми и апатичными глазами на точно раздавленной мордочке. И что-то из глаз этих текло, и текло что-то из черного носика, и вся она была отвратительна до самой последней степени. Принцесса старалась не смотреть на нее…

Тяжелое настроение хозяйки заморозило всех, и длинный, торжественный обед прошел в неприятном напряжении, и гости оживились только тогда, когда снова перебрались в кабинет и перед ними задымился кофе, заискрились ликеры и в благовонном дыму сигар снова начался оживленный разговор. Присяжный поверенный Сердечкин уверенно шел первым номером и говорил уже как хозяин дела.

— Но я надеюсь, что и вы все же возьмете на себя какую-нибудь отрасль в деле? — спросил принц Евгения Ивановича. — Одному господину Сердечкину едва ли с ним справиться — кстати, как ваше имя-отчество, господин Сердечкин?

— Евграф Амосович… — любезно поклонился тот и с удовольствием понюхал себя.

— Если это не будет связано с переездом в Берлин, то я подумаю… — отвечал Евгений Иванович.

Но в душе он уже решил от дела отойти: было ясно, что все поведет Сердечкин, что поведет он не чисто — все цифры его были дутые — и что все эти Тарабукины, Беловы, Лиманы поведут в нем свою линию: из не раз оброненных красочных замечаний их было совершенно ясно, что поумнелиони только на словах. Граф Михаил Михайлович тоже поэтому заметно остыл: он все же был культурный человек.

— Но главное, давайте с первых же номеров вашего Распутина! — оживленно сказал принц. — Газету все нарасхват рвать будут…

— Конечно, конечно… — сказал Сердечкин, заметно под влиянием обеда и ликеров распоясавшийся. — Я уже профильтровал эти записки, основательно устранив все… сомнительное, но и в этом виде они производят потрясающее впечатление…

— Не слишком ли там задета наша аристократия? — осведомился князь Сергей Иванович.

— Я вообще считал бы правильным, чтобы записки эти были нам всем предварительно прочитаны… — сказал сухо хроменький министр.

— Конечно! — поддержал строго Тарабукин.

— Но, господа, если мы так и будем процеживать материал, то, боюсь, мы очень… повредим газете… — заметил Сердечкин.

— Но нельзя же и на стену лезть ради сомнительных успехов! — отпарировал возненавидевший его почему-то хроменький министр.

И после спора было решено, что записки прочитает предварительно принц.

— Но… — обратился заметно подгулявший Сердечкин любезно к княгине, прихлебывая вкусный бархатистый ликер. — Разрешите задать вам один, может быть, несколько неделикатный вопрос, княгиня… Скажите, что думаете вы об отношениях императрицы к Распутину?

Все невольно переглянулись: надо же быть таким нелепым!

— То есть, извините, я не понимаю, что же именно тут вас интересует? — холодно сказала княгиня.

— Да вот, как нам известно, упорно ходили слухи, что эти отношения были… так сказать… ну, романического характера, что ли…

— Какая нелепость! — тихо воскликнул хроменький министр. — И русский человек может задавать такие вопросы о своей императрице!

— Ну отчего же? — возразил не любивший старика граф, который иногда не прочь был и подзудить. — Во всяком случае поводов для всяких предположений она сама давала достаточно… Прочитайте ее письма к Григорью, опубликованные сумасшедшим монахом Иллиодором… Она не постеснялась написать своему другу о том, как она жаждет держать его в своих объятьях… Согласитесь, что…

— Но кто же поручится нам, что эти письма подлинны? — возмущенно сказал министр. — Монах тот показал себя достаточно некрасиво. Теперь, говорят, он работает с большевиками…

— Разумеется… — строго оглянувшись на всех, сказал Вадим Тарабукин.

— Да и ее письма к императору тоже, может быть, подделка… — сказал генерал Белов. — Изданы жидом Гессеном. Это народ тонкий…

— Ну разве что подделка!.. — рассмеялся граф.

Скоро позвали пить чай в салоне. Принцесса все еще не справилась со своим огорчением. Присяжный поверенный Сердечкин восхищался чрезвычайно и Гейшей, и ее несколько запоздавшим женихом, который тоже был допущен в гостиную и который был, кажется, еще отвратительнее своей невесты. Принцесса от этих похвал немножко оттаяла и даже посмотрела на свою провинившуюся любимицу и слабо улыбнулась. А принц подумал: «Хотя и кадет, а парень ничего. А тот, — подумал он про Евгения Ивановича, — размазня…»