Шрифт:
— Вставай! — крикнул он.
— Не могу… нога…
Продолжая улыбаться, он снова ударил ее, потом схватил за плечи и поднял. Она застонала от боли, но это, казалось, возбуждало его не меньше, чем ее нагота.
— Putana! — Его пальцы стиснули ее руку, покрытую гусиной кожей. — Иди…
Джан попыталась высвободиться, но он схватил ее за запястья и подтолкнул. Морщась от боли, с трудом переступая с ноги на ногу, она двинулась из темноты в освещенное пространство декорации, где находились ванна и душ. Виццини толкал ее к занавеске. На полу, выложенном кафельной плиткой, оставались красные капли, падавшие с его окровавленной щеки.
— Заходи, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты вошла внутрь.
— Нет, — сквозь слезы проговорила Джан и поняла, что скулит, словно животное. Теперь она догадалась, чего он хочет, чего хотел все это время. Он хочет наброситься на нее там, в душевой, овладеть ею, точно беспомощным, побитым животным…
Не беспомощным…
Она набрала в легкие воздуха, ощутив в руках новые силы, и резко вывернулась. Почувствовав, что ее руки свободны, она быстро подняла их, стиснула в кулаки и ударила его в окровавленный висок.
Стон застрял у него в глотке. Пошатнувшись, Виццини схватился за занавеску позади себя, чтобы не упасть. Он тяжело дышал, стараясь сохранить равновесие. С минуту он стоял недвижимо, глядя ей в глаза.
Затем неожиданно бросился на нее, вытянув вперед руки.
Джан попыталась уклониться, но не успела сделать и шага, как его пальцы впились ей в плечо.
И тут же отстранились.
Она смотрела на него не двигаясь. Виццини по-прежнему стоял спиной к душу, его лицо было искажено гримасой.
— Mamma mia…
В горле у него что-то булькнуло, затем он рухнул на пол лицом вперед. Она заметила, как по его спине между лопаток расплывается темно-красное пятно.
В этот момент занавеска отдернулась, и Джан увидела того, кто стоял за ней, сжимая в руке нож.
Лезвие метнулось к ее горлу.
Она едва успела вскрикнуть, как раздался выстрел. Лезвие ножа ударило в кафельный пол. Адам Клейборн так и не выпустил его из своей руки.
36
Доктор Стейнер не боялся.
Да и бояться было нечего, ведь теперь Клейборн был не опасен. Пулю вынули, запястье отлично заживало, но он уже никогда не сможет держать нож в правой руке.
Да и из комнаты, в которой он находится, он едва ли когда-нибудь выйдет.
Даже без судебного разбирательства слушания по поводу экстрадиции и распоряжения судьи отняли немало времени, — но в конце концов разрешение было получено и Стейнер доставил его домой.
Домой.Стейнер вздохнул и оглядел комнату. Домпредставлял собой тесное помещение с пластиковой мебелью, с кроватью, привинченной к полу, и зарешеченной лампой. И с окном, забранным решеткой.
Но, по крайней мере, обстановка была знакомой, если, конечно, Клейборн хоть что-нибудь сознавал. Временами казалось, что это действительно так, и хотя он так и не заговорил, но похоже, узнал Стейнера и радовался его присутствию.
Клейборн заулыбался и даже приподнялся на кровати, когда Стейнер вошел, но теперь он всегда улыбался. Улыбка была для него барьером, которым он отгородился от мира, храня свои тайны.
Доктор Стейнер кивнул ему.
— Привет, Адам, — сказал он.
Ответа не последовало — только улыбка и молчание.
Стейнер придвинул стул к кровати и сел, заранее понимая: ничто не сможет устранить барьер между ними. И все же нужно было попытаться — он слишком многим был Клейборну обязан.
— По-моему, пришло время поговорить о том, что случилось, — сказал он.
Выражение лица Клейборна не изменилось, но во взгляде появилась ясность; возможно, он что-то понял.
Стейнер заговорил, тщательно подбирая слова и помня, что их отношения изменились — теперь это была беседа не врача с врачом, а врача с пациентом. И все же он сделал все, что от него зависело, чтобы говорить правду.
А правда, насколько он ее понимал, заключалась в том, что после стольких лет работы с Норманом Бейтсом Клейборн стал подсознательно ассоциировать себя с ним. У обоих не было матерей, оба были одиноки, оба стеснены социальными ограничениями, каждый по-своему.
Клейборн улыбнулся.
— Но тут кроется нечто большее, — произнес Стейнер. — По прошествии некоторого времени вам стало казаться, что ваша судьба, ваше будущее зависят от вашего пациента, — и вы решили во что бы то ни стало вернуть ему рассудок и написать о нем книгу. Вылечившись, он освободился бы, а успех книги позволил бы и вам выбраться отсюда. А когда Норман сбежал, это означало, что вы потерпели неудачу — и в отношении него, и в отношении себя. Он исчез, а вы остались узником этого места.