— Принять? — спросила Груня.

— Да, да, — закашлял словами Виктор. — Ставь, ставь… Как же, как же… Конечно… на стол.

Груня поставила семгу. Семга конфузливо блестела жирной спиной и была без головы.

Груня подперла обеими руками подбородок, через весь стол протянула взгляд к Виктору.

— Пожалуйте, — сказал сердито Виктор и зло кивнул подбородком на блюдо.

— Так ее! — сказал Жуйкин. — За ее здоровье выпить, а за свое закусить. Ею же и закусить. Верно? — обернулся он к Попову.

Жуйкин схватил графинчик.

— Разрешите? — и налил всем. — За здоровье семги!

— Благодарю… — буркнул Виктор и рассеянно вылил в рот водку.

Груня все глядела на Виктора.

— Угощай… нарезано, — сказал Виктор. Груня не двигалась.

— Позвольте вам, — и Жуйкин положил плоский, как дощечка, ломтик на тарелку Груни.

— Позвольте, я вам расскажу случай. А вы мне, вот в особенности Аграфена Петровна, скажите, законно ли я поступил. По-моему, по всему закону. Представьте… Нальем еще? — обратился он к Виктору, и Виктор вдруг схватил графин, вскочил и стал обходить, наливать, туго покраснев до шеи. — Так вот, — продолжал Жуйин, — познакомился я в танцклассе с барышней, с блондиночкой, чудно танцует «Поди спать» — это мы так зовем падэспань — и так и сяк, разговорчики, шу-шу, и вот, понимаете, сижу я сегодня как всегда на «заказной» — подают письмо в окошечко, — Жуйкин оглядел всех.

— Да, да, в окошечко, — повторила Груня, оторвавшись глазами от Виктора.

— Так подает кто-то в окошечко письмо. Написано: «Заказное. Петру Николаевичу Жуйкину». Вижу: дамская ручка. Хотел глянуть — уж повернулась. Я кричу: «Сударыня! Подательница!» Тут кто-то из очереди за ней: «Сударыня! Сударыня!» Привели. Подходит красная. Смотрю — та самая: падеспань. Я говорю: «Как же вы так рассеянны, мадмазель, потрудитесь написать: город, село, волость, улицу, имя и адрес отправителя». И сую ей перо. Все смотрят. А я говорю: «И две почтовые марки семикопеечного достоинства». Ну как, по-вашему, я должен был поступить? — и Жуйкин уперся в бедра, расставил локти и оглядел всех.

— Да, да… — серьезно кивнул Виктор, — семикопеечного достоинства. Кушайте! — и опять кивнул на семгу.

Играли в стуколку и запивали пивом. Виктор зло ввинчивал штопор в пробку и, сжав зубы, выдергивал пробку, наливал, запрокинув вверх донышко, переливал и вдва глотка кончал стакан.

— Врешшш! — шипел Виктор и стукал картами об стол. Он красный, потный сидел боком к столу. Попов слепо поглядывал через очки и домовито совал выигрыш в жилетный карман. А Виктор злей и злей загибал ставки.

— Мы ее, а она нас. А ананас! — приговаривал Жуйкин, кидая карту.

Груня подошла, положила Виктору руку на погон. Но Виктор круто повернулся к столу, наклонился над картами, увернул плечо.

— А это собака? — и открыл карты. И глотал, глотал холодное пиво.

Было половина второго, когда Виктор повернул два раза ключ за гостями и вошел в кабинет. Он слышал, как за дверьми Груня звякала, убирала со стола. Виктор прошел по комнате два раза из угла в угол. Услыхал, как пачкой ножики, вилки бросила Груня на стол и вот отворила дверь. Виктор пошел, чтоб быть спиной к двери.

— Витя, миленький! — всей грудью шепнула Груня, обошла, взяла за плечи.

Виктор зло глянул ей в глаза и стал, нахмурясь, глядеть на папироску.

— Ты из-за семги? — Груня глядела, распялив веки, Виктору в опущенные глаза. — Родной мой! Витенька мой родной! Ты не хотел!

Виктор повернулся, шагнул:

— Я знаю, что мне делать, — швырнул окурок в угол.

— Витенька, так ведь как же! Мальчик принес. Я ведь думала — ты прислал. Радовалась. Он так и сказал — надзиратель велели передать. Витенька!

— Вон! — заорал Виктор на всю квартиру. — Вон его, мерзавца, гнать, вон! В три шеи сукина сына. К черту! — и так топнул ногой, что зазвенело на столе. — К чертям собачьим! — и Виктор треснул, что силы, кулаком по столу.

Груня глядела во все глаза. Слышно было из кухни, как осторожно побрякивала, мыла тарелки Фроська.

— Ты понимаешь? Ты по-ни-ма-ешь? — злым шепотом хрипел Виктор. — Понимаешь, что это? Я ему, мерзавцу, морду набью… завтра… в лавке… при всех. Сввволачь ка… кая!

— Зачем? Зачем? — говорила Груня. И вдруг засмеялась. — Да там три фунта, три с половиной через силу, семги этой, ну, пять с полтиной. Заплатим пять с полтиной. Я свешу, не больше полфунта съели, я сейчас! — И Груня хотела уж бежать.

— Грушенька, — крикнул, давясь, Виктор, — милая. Груня метнулась к Виктору, наспех попала поцелуем в бровь и крикнула уж из коридора:

— Стой, стой, я сюда принесу, взвесим. Виктор как выдулся весь и тряпкой плюхнул в кресло. Он часто дышал и повторял: