Потом их завели в какую-то служебную комнату, оказавшуюся кабинетом врача. Здесь их наконец-то расковали и подвергли медосмотру - примитивному и довольно унизительному. Врач через переводчика задавал разные дурацкие вопросы, типа: не склонен ли кто-либо из них к гомосексуализму в его активной форме? Про пассивную не спросил, потому что уже проверил. Или давно ли им делали прививки от черной оспы? Узнав, что члены экипажа "Орла" вообще не слыхали о такой болезни, врач впал в кратковременную задумчивость. Потом чиркнул что-то на бумажке, и отослал бравых ребят к медсестре. Миловидная куколка (потому что члены экипажа уже два месяца не видели женщины) с асимметричным лицом сделала им инъекцию какого-то лекарства. Инъектор, как ни странно, был безигловой, современный. Где они его достали? Переводчику тоже вкатили дозу, за компанию, прежде чем он успел сказать, что он, собственно, свободный гражданин Великой Фрикании, правда, к несчастью, является штатской сволочью, но не всем же быть героями, надо кому-то и науками заниматься; он, к примеру, филолог, живет неподалеку...

Потом их сфотографировали, в фак... то есть фас и в профиль. У фотографа плохо стоял на штативе его громоздкий аппарат, и он все время ругался. Затем у задержанных сняли отпечатки пальцев. "Откатали пальчики", по местному выражению. Филологу сказали, чтобы не путался под ногами, а то и его пальчики откатают. В другой комнате их заставили расписаться во многих разных бумажках. Хорнунг хотел было отказаться; не зная местной письменности, он не мог прочесть, что подписывает. Но филолог перевел ему содержание бумажек. Они оказались безобидными, что-то типа: обязуюсь не заниматься среди тюремного контингента пропагандой центаврианского образа жизни и тому подобная чушь, - но без них, без бумажек, новоприбывшие не получили бы ни еды, ни одежды, ни постельных принадлежностей.

Потом их повели на верхние этажи, заставив самих тащить тяжелые вонючие матрасы. Туда же были закручены серые, кое-как латаные простыни, вонявшие хлоркой. Опять гулкие железные лестницы, решетки, как в обезьяннике, и запах здесь стоял, как в обезьяннике. Они шли вдоль ряда одинаковых дверей, обитых крашенным в коричневый цвет железом. Здесь практиковалось содержание в камерах закрытого типа. Это означало, что заключенным доверяли самим наводить порядок и поддерживать дисциплину в камерах.

– Стоять! Мордой к стенке!
– через переводчика приказал им старший тюремный конвоир, уже третий по счету от момента задержания.

Они остановились возле одной из дверей. Пока коридорный надзиратель, громыхая ключами, открывал дверь камеры, Хорнунг разглядывал маячившую перед глазами стенку - грязную, корявую, цвета упившегося кровью клопа, вонявшую раздавленными клопами. Все тот же нудный коричневый цвет. Цвет тюрьмы.

– Ты! С одной бакенбардой, заходи!
– скомандовал старший конвоир.

Фалд, выслушав переводчика, недоуменно повел головой, глядя на товарищей, на охрану. Отделился от стены и вошел в полуотворенную дверь камеры. Дверь захлопнули, закрыли. Скомандовали:

– Остальные, шагом - марш!

Зальц двинулся вдоль стены. Хорнунг остановился посреди коридора в угрожающей позе, бросив на пол матрас.

– Штурман! Ко мне!
– приказал капитан.

Зальц подошел и стал рядом.

– Садимся, - распорядился Хорнунг.

Капитан и штурман уселись на каменный пол.

– Встать!!!
– заорали на них.
– Встать, мерзавцы, иначе будем стрелять!

Старший конвоир стал расстегивать кобуру, висевшую у него на брюхе. Их намерения были понятны и без перевода.

– Стреляйте, - спокойно сказал Хорнунг и опустил голову, подставляя темечко под пулю. Зальц клацал зубами, но молчал, делая все, как делает капитан, его начальник. Филолог сел на корточки у стены, прикрыв лысину руками, будто ожидая, что сейчас рухнет потолок.

– В чем дело?
– сказал кто-то спокойным голосом; переводчик, несмотря на очевидный страх, продолжал работу, сидя на карачках.

Конвой напряженно вытянулся, щелкнул каблуками. Хорнунг поднял голову и увидел подошедшего человека в форме с нашивками, очевидно, начальник. Самой заметной частью лица у офицера были его усы - огромные, пышные в середине и с заостренными концами, пружинно торчащими строго параллельно земле. Офицер держал руки за спиной, и оттого сухощавая его фигура казалась излишне прямой и высокой. Он говорил тихим голосом, но каждое слово его было отчетливо слышно. А то, что не было понято, объяснял переводчик, шепча Хорнунгу на ухо.

– Отказываются подчиняться!
– доложил старший конвоир, застегивая пустую кобуру, которую он, оказывается, носил для пущей важности. Значит, внутри тюрьмы носить оружие охране запрещалось.

– В чем причина отказа?
– произнес офицер, не вынимая руки из-за спины, в том же спокойном тоне и равнодушно глядя на Хорнунга, безошибочно определив в нем ответственного человека.

– Мы протестуем, - сказал Хорнунг, потому что нас разъединяют. В разные камеры не пойдем, хоть расстреляйте!