– Ой-ё-о-о!! – завопили мальчишки.

Готлиб и Робертсон быстро принесли пустой котёл, поставили вплотную к камину, и я стоймя поместил в него меч. Призывно блистая, он стоял пред огнём камина, и последние капли воска катились по его полированному клинку. А я вновь зацепил крюком и вытянул из бочки кирасу. Нагрудник до пояса, с позолотой. Слоистые, с клёпками-шипами, наплечники. Шарниры на плечах, соединяющие грудь и спину, прекрасно сохранившиеся кожаные ремешки на поясной стяжке.

И вот вторая бочка встала рядом с первой. И в звонкий котёл поместились, обсыхая от воска, плечевые и набедренные латы, массивные стальные перчатки, поясная и нашейная бармы, железные сапоги. Ещё чепрак для лошади, в форме лошадиной же головы, цепь-уздечка с лошадиным нагрудником, стремена, несколько отдельных стальных пластин, ножны. И последним был торжественно поднят изумительной красоты рыцарский шлём. Полированный, мягко-округлый, с небольшой пикой на темени, с глухим, в тонких прорезях, забралом.

Попросив у Эвелин кусок холста, я разорвал его на клочки и отдал детишкам. Потом, выложив все части рыцарских лат на стол, с умилением смотрел, как цепкие ручонки насухо вытирают отлично сохранённый металл и как блестят восторженные глазёнки.

– Томас, – подошла ко мне Эвелин. – Власта сказала, что Ярослав привёз из города рыбу, два бочонка. И они хотят приготовить какой-то знаменитый русский суп из рыбы.

– Очень хорошо. Пусть готовят.

– И ещё она обещала какую-то баню, которая превосходит все удовольствия.

– Да, мне Ярослав говорил тоже.

– И я вот что подумала. Если уж сегодня такой замечательный день и никому не нужно быть в городе, давай устроим долгий праздничный вечер. И пригласим всю семью Себастьяна. Они пережили такие тяжёлые времена… Пусть порадуются. Как думаешь, милый?

– Великолепная мысль! Пошлю Готлиба, пусть поможет управиться с коровами, и Себастьяна с семьёй в их же карете и привезёт.

– Именно Готлиба! Ты знаешь, их девушка, Симония, когда смотрит на него, едва может слово вымолвить и дрожит, как в ознобе.

– Отчего же?

– Влюблена!

– А может, боится? Она впервые увидела его, когда у него было лицо… Жёсткое. И пистолет…

– Не знаю, какое у него было лицо. А только Власта считает, и я согласна с ней, что такое сильное и чистое чувство всегда вспыхивает как пожар. Неудержимо, внезапно! Нет, Томас. Любовь со страхом не спутаешь.

– Тогда всё отлично, родная! Готлиб пробудет у них часа два или три. Пусть общаются!

Эвелин, радостно вспыхнув, направилась к Власте.

Подошёл Ярослав.

– Томас, можно ли придумать какой-нибудь еды наскоро? Мои ребята за камни взялись, и так хорошо дело пошло, что не хотят прерываться.

– Иннокентий! – ни секунды не раздумывая, крикнул я.

Он быстро подошёл.

– Позови Омелию, Грэту. Пусть нарежут хлеб большими пластами. Подними из ледника самый большой окорок, нарежь потолще. Бочонок лёгкого пива, кружек десяток. И всё несите к бане.

Он, кивнув, торопливо пошёл распоряжаться. А я спросил у Ярослава:

– А за какие они взялись камни?

Он поманил меня выйти во двор. Мы вышли, и я с изумлением увидел, что между стеной бани и бегущим из родника ручьём выкопана огромная яма. Идеально круглая и почти по плечи взрослому человеку.

– Это когда ж успели-то?

– О, Томас. Русская артель – это могучая сила.

Я подошёл ближе, взглянул. Дно ямы было ровно, как по ниточке, затянуто ковром из брусчатки. И теперь шестеро, вкруг разобравшись внизу, выкладывали из брусчатки же кольцо стены.

– Откуда столько брусчатки? – удивился я.

– Там, – Ярослав махнул в сторону каретного цейхгауза. – В кучи свалена.

– Но для чего эта штука делается?

– Это невозможно объяснить, Томас. Вечером сам всё увидишь.

Носатый принёс скамью, поставил у ямы. Омелия, Грэта и Файна принесли три блюда с горами хлеба и окорока. И, пока матросы мыли руки и разбирали наскоро хлеб, Носатый принёс открытый уже бочонок с пивом. Под весёлые, на непонятном языке, восклицания наполнились кружки. И спустя десять минут шестеро вновь спустились вниз и ещё шестеро принялись подавать им камни. Трое или четверо без остановок носили их охапками, как дрова.

Вид разрытой земли навёл меня на внезапную мысль.

– Пойду яму из-под бочек засыплю, – сказал я. – Чтобы никто не упал из детишек.

Поклонившись, мы сделали друг от друга по шагу. Я повернулся и поспешил в гончарный цейхгауз.

И здесь оказалось, что я, в общем, напрасно спешил. Готлиб уже вернул выброшенную землю обратно и теперь аккуратно чистил лопаты.

– Хорошо, что закончил, – сказал я ему. – Есть дело.

– Опасное? Оружие брать?

– О, нет! Нужно съездить на ферму и, когда закончится работа с молоком, всю семью Себастьяна в их карете к нам привезти. Дамы вечером затевают весёлый праздник.