— Но его арестуют! — воскликнул Рейнгольд.

— Ты думаешь? — усмехнулся Остерман. — Пиши же.

Уже стемнело. Рейнгольд зажег стоящие на столе свечи и приготовился писать. Несколько мгновений Остерман стоял молча. Потом опять заходил по комнате.

— «Дорогой и высокородный друг, — начал он. — Ныне на престоле российском воцарилась, как вам известно, новая императрица. Со смерти Великого Петра, как при блаженной памяти императрице Екатерине, при вступлении ее на высочайший престол, так и при вступлении на престол ныне почившего отрока-императора, представители Лифляндии, в лице ландратов, являлись с просьбою к новым государям подтвердить известные лифляндские привилегии. Надлежит и ныне явиться к всемилостивейшей государыне, — диктовал Остерман, — таковой же депутации во главе с вами, высокородный господин, как лифляндским ландратом».

Рейнгольд невольно остановился, пораженный простым выходом, придуманным вице-канцлером.

Не обращая внимания на его изумление, вице-канцлер продолжал диктовать. Дальше он переходил уже на дружеский и откровенный тон и раскрывал свою игру. Ходатайство о подтверждении лифляндских привилегий должно быть только предлогом для приезда Густава, присутствие которого необходимо в настоящую минуту для спасения императрицы.

И Остерман кончил неожиданно ударом для Рейнгольда:

— «Под видом слуг депутации или иными какими путями во что бы то ни стало, не теряя минуты, необходимо доставить в Москву Бирона с семейством…»

Рейнгольд уронил из рук перо и вскочил с места.

— Господин барон! — воскликнул он в гневном волнении. — Вы играете головой моего брата и моей!..

— Твоя голова вообще мало стоила, — холодно и жестко произнес Остерман, — а теперь, — медленно закончил он, глядя на Рейнгольда зловещим взглядом, — я за эту пустую голову не дал бы ни одного пфеннига. — Садись и кончай письмо.

— Но, господин барон!.. — начал возмущенный Рейнгольд.

— Ты, кажется, забыл, — тихим, свистящим шепотом произнес Остерман, — что я еще член Верховного тайного совета, что, если я захочу, твоя ненужная голова завтра ляжет на плаху, и никто не вздохнет о тебе, кроме, может быть, твоих любовниц! Но и они будут вздыхать о тебе только до вечера! А к ночи возьмут других!.. Впрочем, насмешливо закончил Остерман, — никто не мешает тебе сейчас уйти от меня… Например, к фельдмаршалу Василию Владимировичу, и… принести оттуда смертный приговор себе. Я не думаю, чтобы фельдмаршал долго колебался в выборе между Левенвольде, отправившим первое письмо через брата императрице в Митаву, и вице-канцлером, членом Верховного совета Остерманом.

Левенвольде до крови закусил губу и покорно опустился на стул у письменного стола.

— Я готов, — угрюмо произнес он, беря снова в руку перо.

Как будто ничего не произошло, Остерман продолжал диктовать. Он подробно описал положение, свои планы и выражал уверенность в смелости Густава, которого не могут испугать опасности.

Когда Остерман перечел и подписал письмо, он спросил Рейнгольда:

— Есть у тебя верный человек? Цел ли тот, кто так искусно обманул всех и провез твое письмо к брату?

Рейнгольд утвердительно кивнул головой.

— Тогда, — сказал Остерман, — пусть сейчас же, немедленно скачет к твоему брату. Пусть не отдыхает ни днем ни ночью. Пусть опередит самого черта! Скажи, что я дам ему дворянство и деньги. А теперь дай ему на дорогу.

С этими словами Остерман открыл ящик стола. Рейнгольд был поражен, увидев, что ящик был почти доверху наполнен золотыми монетами. Он никогда не думал, чтобы Остерман был так богат.

И он был прав. Остерман никогда не был богат, и из этого золота не было им истрачено на себя ни гроша. Это был секретный фонд, который Остерман тратил по своему усмотрению. Из этого фонда он не раз выручал в трудные минуты иностранных резидентов, как, например, герцога де Лирия, доносившего своему правительству, «что на земле нет почти снега, как нет и денег в моем кармане». Помимо некоторых резидентов, деньги шли также в карманы их секретарей и писцов.

Вице-канцлер знал, кому давал и за что давал, и никто никогда не спрашивал у него отчета. Но зато иногда Остерман поражал всех своей необычайной осведомленностью.

Не находя нужным объяснять Рейнгольду назначение этих денег, Остерман обеими руками, не считая, зачерпнул золота и передал Рейнгольду.

— На, на его расходы. Жалеть не приходится.

Рейнгольд забрал деньги, потом взял запечатанные Остерманом письма и глубоко вздохнул.

— Так, значит, сейчас, немедленно, — повелительно сказал Остерман, — ты отправишь гонца к брату и передашь письмо императрице.

— Я сделаю это, — пересохшими губами ответил Рейнгольд.

Он был напуган и чувствовал себя на краю гибели. У него даже мелькнула мысль пойти с этими письмами к Дмитрию Михайловичу, но он сейчас же понял, что если бы ему даже и удалось отправить Остермана на плаху, что во всяком случае было довольно трудно, то уж он сам, наверное, угодил бы под топор.

Он вышел от Остермана, проклиная себя в душе за то, что связался с этим дьяволом. А когда он ушел, Остерман громко проговорил: