Когда Гарольд, наконец, подошел к двери своего дома, его так трясло, что он с трудом попал ключом в замочную скважину. Он запер дверь изнутри и задвинул засов. Затем прислонился к косяку, откинув голову и закрыв глаза, чувствуя, что из глаз вот-вот брызнут истеричные слезы. С трудом овладев собой, он ощупью прошел в гостиную и зажег все три газовые лампы. Комната осветилась, и со светом ему стало немного лучше.

Он сел в свое любимое кресло и закрыл глаза. Когда сердцебиение немного успокоилось, он подошел к камину, вынул незакрепленный камень и вытащил свой ГРОССБУХ. Обычно в гроссбухе ведутся записи неуплаченных долгов, просроченных платежей, накапливаемых сумм. Именно здесь на все счета ставится окончательное «оплачено».

Гарольд снова опустился в кресло, открыл чистую страницу и, поколебавшись, написал: «14 августа 1990 года». Он писал почти полтора часа строка за строкой, страница за страницей. И по мере того, как он писал, выражение его лица менялось: безумное восхищение уступало место тупой праведности, испуг — радости и, наконец, болезненная гримаса — обычной ухмылке. Закончив, он прочитал написанное («Это мои послания миру, который никогда не писал мне…»), растирая уставшую правую руку.

Он положил ГРОССБУХ на место и задвинул камень. Гарольд был спокоен: он излил все накопившееся в нем, он передал свой ужас и свою ярость бумаге, и его решение осталось непоколебимым. Это хорошо. Иногда сам акт записи событий приводил его в нервозное состояние, и он сознавал, что это случалось тогда, когда при изложении он фальшивил либо прилагал недостаточно усилий для того, чтобы заточить тупой край правды, чтобы о нее можно было порезаться — настолько, чтобы выступала кровь. Но сегодня он мог положить дневник обратно, чувствуя себя спокойно и безмятежно. Его ярость, и страх, и чувство прострации были отражены столь надежно, а кирпич настолько верно будет хранить его тайну, что он может позволить себе спокойно заснуть.

Осторожно раздвинув шторы, Гарольд осмотрел тихую улицу. Глядя на гряду Флатирон, он спокойно думал о том, насколько близок он был к тому, чтобы пойти напролом — просто вытащить «пушку» 38-го калибра и попытаться уложить всех четверых. Тогда пришел бы конец их лицемерному Организационному комитету. Если бы он покончил с ними, необходимого кворума не оказалось бы.

Но в следующий момент истонченная нить здравомыслия, вместо того чтобы порваться, удержала его. Он смог оторваться от револьвера и пожать предательскую руку хвастуна. Как такое могло случиться, он никогда не поймет, но слава Богу, что случилось именно так. Отличительной чертой гения является способность все вытерпеть — точно так же он намерен поступать и впредь.

Гарольда клонило в сон, позади был долгий, насыщенный событиями день. Гарольд выключил две из трех газовых ламп и взял последнюю, чтобы перенести ее в спальню. Проходя через кухню, он вдруг встал как вкопанный. Дверь в подвал была открыта. Гарольд, высоко подняв лампу, спустился на три ступеньки. Страх заполонил его сердце, вытеснив оттуда недавнее спокойствие.

— Кто там? — крикнул он. Никакого ответа. Он видел игру «Настольный хоккей». Плакаты. В дальнем углу веселой шеренгой стояли крокетные молотки. Он спустился еще на три ступеньки. — Есть здесь кто-нибудь?

Никого. Он не чувствовал ничьего присутствия. Но это не умерило его страх. Он прошел весь остаток пути вниз по ступенькам, высоко держа лампу над головой; комнату пересекла его чудовищная тень, огромная и черная, как обезьяна с улицы Морг.

Было ли что-то там на полу? Да. Было. Обойдя игрушечный автотрек, Гарольд подошел к тому месту под окном, где спустилась Франни. На полу был просыпан светло-коричневый песок. Гарольд опустил лампу. В песке четко, как отпечаток пальца, был виден след то ли кроссовки, то ли теннисной туфли… узор не вафлеобразный, не зигзагообразный, просто круги и линии. Гарольд долго смотрел на него, запечатлевая в памяти, а затем, пнув ногой, превратил след в легкое облачко. Свет лампы освещал его лицо, как у ожившей восковой фигуры.

— Ты заплатишь! — процедил сквозь зубы Гарольд. — Кто бы ты ни был, ты заплатишь! Да, заплатишь! Да, заплатишь!

Он поднялся по ступенькам и обошел весь дом, пытаясь отыскать другие признаки вторжения. Но ничего не нашел. Поиски он закончил в гостиной, сон его как рукой сняло. Он уже было пришел в выводу, что кто-то — возможно, ребенок — забрался к нему из любопытства, как вдруг в его мозгу, подобно ракете в полуночном небе, вспыхнула мысль: ГРОССБУХ! Мотив вторжения был настолько очевиден, настолько ужасен! Как же он едва не упустил его? Он подбежал к камину, отодвинул камень и вытащил ГРОССБУХ. Впервые до него дошло, насколько тот опасен. Если кто-то найдет его, всему конец. Кому, как не ему, знать об этом?

Но разве не началось все из-за дневника Франни?

ГРОССБУХ. Отпечаток ноги. Означал ли последний, что первый был найден? Конечно, Нет. Но как в этом убедиться? Такого способа не было, такова была чистейшая, дьявольская истина этого.

Положив камень на место, он унес ГРОССБУХ в спальню и положил под подушку рядом с револьвером «Смит-Вессон», думая о том, что дневник следует сжечь, и зная, что он никогда не сможет сделать этого. В этой обложке было самое лучшее, что он написал в своей жизни, единственное сочинение, явившееся результатом его веры и личного побуждения.