Итак. Что я могу сказать? Даже теперь, по прошествии времени, что полезного могу я вам сказать? Люди изо всех сил стараются — уж я-то стараюсь — выразить, хотя бы чуть-чуть донести (до других, тех, кто снаружи) подлинную меру личной катастрофы. Это, я думаю, так непросто потому, что собственно уход, застылый и окоченелый, всего лишь одного человеческого существа, не бывает (для других, тех, кто снаружи) грандиозным или даже неодолимым. Люди умирают, мягко объясняют они, все время, ежеминутно. Что чистая правда — чистая, на мой взгляд, до полной бесполезности, ибо она совершенно не защищает от жестокости результата. Это бесконечная рябь (сперва, пока еще не веришь, эта рябь, настойчивая, горячая и едкая, беспрестанно набегает на подножие твое, и ты содрогаешься от шипения неутомимой коррозии). За этим следует — и для кого-то сей миг наступает быстро, очень быстро — полное разрушение не только тебя, но и всего, к чему ты прикасаешься: это ужасно — ты на мели, дрожишь, потерял голову, в кольце осады совершенно сатанинской и невозможной парочки: пелены тупости и нерегулярных, но крайне яростных залпов стрел, и каждое острие находит цель, и ты задыхаешься и вопишь от боли, а раны либо затягиваются ненадолго и перестают мучить тебя, либо кошмарно воспаляются, и тогда налетает шквал обволакивающего огня, и ты орешь, и пытаешься сбить пламя, и только жаждешь избавиться от себя самого. И… во время кратких передышек относительного покоя (они размягчают тебя, эти маленькие дьяволы, перед грядущей неотвратимой бойней)… приходит страх. Страх, о да: этот утробный страх. Он схватил меня за горло и больше не отпускал. Но для других действовало… иначе. Разнообразно. Итак. Я попытаюсь провести вас через это. Договорились? Как-нибудь. Я попытаюсь как-то вернуть нас в тот миг. В миг, когда я обнаружил его — когда мы с Лукасом были рядом, оба удивлены донельзя. Меня переполняла тошнота, и все-таки я тут же услышал шквал своих воплей, обрушенных на Элис, — мешанину лихорадочных вопросов, что была еще ужаснее из-за моих потрясенных вскриков.

— Господи! В смысле — Иисусе, Иисусе, Элис! Что… О не-е-е-ет, Лукас, — пожалуйста! Пожалуйста, не!.. Друг, дорогой!.. Элис! Поговори со мной! Иди сюда и… о господи, о боже, я!..

Слезы — брызнули слезы: частые и горячие — выдавились сквозь сморщенные, расплавленные веки. Губы затвердели и поползли куда-то в сторону от зубов, казавшихся такими крепкими и надежными, но тоже повергнутыми в ужас. Затем я ощутил, как чья-то рука вцепилась в мое плечо — Элис подошла и встала у меня за спиной, и я ощутил жар ее дыхания, испорченного привкусом проглоченных слез, скрежетом еще клокочущего в горле едва подавленного горя.

— Помоги мне… — прошептала она. — О господи, пожалуйста, Джейми, — помоги мне. Помоги мне.

Я, наверное, замотал головой. Как, ради всего святого, я могу теперь помочь кому бы то ни было?

— Ты?.. Позвала кого-нибудь? Кто-нибудь?..

Я попытался: попытался вести себя спокойно и практично. Все слова плясали вокруг меня: «скорая помощь», врач, полиция — вроде такие жизненно важные, но совершенно и вопиюще очевидно, что нет. Новая волна судорог, шока и резкой боли: она сотрясла нас обоих — пронзила нас с ног до головы. И молчание ее сказало мне «нет» в ответ на все мои хриплые и запинающиеся вопросы.

— Как он?.. Почему он одет как?.. Как случилось, что он?..

Я повернулся к ней — и она, Элис, уже потихоньку оживала: подобрала что-то и обернула вокруг себя — платье, может быть… да, помнится мне, потому что она была в нем потом. Потом, когда все узнали.

— Помоги мне, Джейми, — переодеть его, хорошо? Снять с него все это — тряпье. Помоги мне.

Я стоял столбом, не веря ни единой мельчайшей детали. Но Элис уже засуетилась — бросилась в гардеробную (по дороге сбросив туфли на шпильках) и быстро выскочила оттуда с очередным чудесным костюмом Лукаса — темно-бордовым он был, этот костюм: темно-бордовым, — а потом она потянула стоячий воротничок заплесневелого пальто, облегавшего его плечи, — дернула узел гнилого старого кашне. Я встал на колени, чтобы ей помочь. Я чувствовал, если я вообще в этот миг что-то чувствовал, что воистину обязан. Она подозрительно умело это делала, Элис. Я отвернулся, когда она взялась за брюки, но потом вынужден был повернуться и обнаружил, что глазею вовсю. Ноги его были странно коричневыми: наблюдение совершенно неуместное, но я никогда этого не забуду.

— Надень на него рубашку, Джейми, — пожалуйста. Прошу тебя.

Руки Лукаса не окостенели. Их мягкая внутренняя сторона — я ощутил, как она отдала мне свое последнее тепло. Должно быть, я совершенно пропустил целые минуты этого поразительного предприятия (вылетели из головы или же стерлись из памяти), потому что вскоре — я по-прежнему вздыхал и вскрикивал, плакал и суетился, — Лукас, мой Лукас, сидел передо мной, одетый словно принц, позволяя Элис причесать ему волосы двумя щетками с серебряными ручками и осторожно взбить пряди над ушами. Затем она наклонилась, собрала разбросанное по полу старое барахло (спутанный парик, раззявленные ботинки без шнурков) и словно заставила их по волшебству мгновенно испариться — пришла, ушла — носилась вокруг. Чувства мои кружились в жестоком вихре, колени мерзли и дрожали. Я сел на стул почти рядом с Лукасом.

Теперь Элис протягивала мне телефон. Она крепко цеплялась за трубку побелевшими, костлявыми пальцами, она одеревенело тянула руки и раз за разом тыкала трубкой мне под нос. Глаза ее, увидел я, в панике подняв голову, были широко раскрытыми (мокрые и настойчивые) — и, о боже, совсем как глаза Лукаса (и мои, я уверен — как и мои), по-прежнему очень удивленными.

— Что?.. мне сказать? — промямлил я. — Гм? Элис? Кому я звоню? Как он?.. Тебе не кажется, что ты сама должна, Элис? Нет? Раз это ты его?.. Так кому я звоню? Врачу? Точно не врачу? В «Скорую помощь»? Да? Ну хорошо. Я звоню в «Скорую помощь». Господи боже.

Именно это я и умудрился как-то сделать. Пройти через это. Пришлось отвернуться (от него, от нее): я больше не мог наблюдать этот кошмар. Мне задали равнодушные и глупые вопросы. Мое имя: я его назвал. И Печатня, сказал я: Печатня, да. Вот где мы находимся (сказал несколько больше: все, что она спросила). А вы совершенно уверены (осведомилась эта женщина), что этот мужчина, он мертв? И я задержал дыхание и изо всех сил постарался ответить, как человек, но вырвалось у меня только хрюканье, а затем жалобный визг зажатого в угол поросенка, осознавшего, что час его пробил. У меня есть (хотела знать эта женщина) какие-нибудь предположения о причине смерти? Я уставился на телефон и вытянул руку. А потом я посмотрел на Элис, и мы оба услышали, как она повторяет (эта женщина, эта женщина, которая хотела знать): «Эй? На проводе? Мистер Мил? Вы слушаете? Я спросила, что вы думаете о причине его смерти?» Я продолжал смотреть на Элис и внезапно часто заморгал, а она слегка прикусила губу и крепко зажмурилась.

— Он просто… — выдохнула она (у нее крутило живот), — перестал существовать!..

Теперь и мне — и мне пришлось закрыть глаза. Я выдохнул, с трудом, стараясь сосредоточиться на беспокойных алых волнах перед моим взором.

— На проводе? Эй? Мистер Мил? Вы слушаете?

И я вроде как очухался. Вроде как.

— Он просто… — выдохнул я (а сердце мое, оно разлетелось вдребезги), — перестал существовать!..

А потом пришел страх — о да, этот утробный страх. Он схватил меня за горло и больше не отпускал.