– Шесть часов тридцать две минуты!

Секундная стрелка двигалась быстро. Прошло пять, десять секунд...

Алекс смотрел в окошко на площадь, на людскую толпу. Он видел волну возбуждения, охватившую всех, читал волнение на освещенных прожекторами лицах. Но ни один звук не проникал извне в герметично закупоренный корабль. Слышен был лишь равномерный стук мотора и певучие звуки генератора, которые доносилась из чрева корабля-колосса.

Стрелка продолжала подниматься. Двадцать... тридцать секунд...

Словно загипнотизированный, не отводил Алекс глаз от стрелки, которая равнодушно отбивала секунду за секундой. Возврата не было!

Перед его взором промелькнули теперь события последних дней. Труды и заботы его племянника, поиски спирта в Америке, удачный перелет через океан, Томми Бигхед – самый ловкий репортер штата Мичиган... Куда он мог деваться, этот упрямый американец. Улыбка замерла внезапно на его устах.

Шум и грохот потрясли корабль. Гамаки покачнулись, и полет во вселенную начался.

Промелькнула площадь старта... Только что люди подбрасывали вверх свои шляпы, а теперь мелькнули ярко блестевшие верхушки деревьев, темные силуэты домов в Фридрихсгафене, затем неясное очертание Боденского озера... Мимо, все мимо!..

Корабль оставил свою железную дорогу и поднялся в воздух.

Оконца снизу были свободны. Слабо освещенная Земля быстро исчезла, и темная ночь окутала окошки «Виланда».

Гардт схватился за телефон.

– Полный ход!

Проволока отнесла этот приказ в кабину вспомогательного самолета. В ту же минуту раздался грохот дюз. Указатель ускорения двигался по скале и остановился около двадцатого деления. Бечевки гамака врезались в тело, которое с удвоенной тяжестью увлекалось «вниз».

Алекс, усталый, лежал в своем гамаке. Его взгляд был обращен кверху. Странно: окошки, сквозь которые он сейчас только видел звездное небо, словно опустились в сторону. Круглая передняя стена повернулась и закрыла собой внешний мир.

С большим трудом повернул Алекс голову. Сводчатая стена с оконцами окружила его теперь со всех сторон: сверху и снизу – ровная поверхность шара.

Прошло тридцать секунд.

– Ганс! – прохрипел он.

– Дядя Алекс...

– Все ли в порядке? Мне тяжело!..

– Усиленная тяжесть, дядя, ничего больше...

– Видишь ли ты там, в стороне, слабо светящееся скопление звезд на одной высоте с нами, окруженное каким-то бледным сиянием? Замечательная звездная куча!

Ганс быстро взглянул в окошко.

– Звездная куча?

Он следил за показателем высоты.

– Эта звездная куча, вероятно, не что иное, как Мюнхен.

Пораженный Алекс хотел вскочить, но тяжесть бросила его назад.

– Мюнхен? – простонал он. – Ты с ума сошел? С каких это пор города прилепились к небу?

– Не спрашивай ничего, дядя; дыши, дыши как можно глубже... Скоро станет еще хуже.

Через четыре минуты указатель ускорения медленно продвинулся назад.

– У вспомогательного самолета горючее подходит к концу, Андерль. Необходимо сейчас же освободиться.

Андерль схватился за поручень.

Гардт смотрел на стрелку скорости.

– Только четыре тысячи двести в секунду, – сказал он про себя, покачав головой.

По телефону он послал последнее «прости» вспомогательному самолету и быстро приказал:

– Андерль, освободи ракету!

Легкий нажим – и ракета освободилась от вспомогательного самолета.

В ту же минуту рука Гардта ухватилась за рычаг.

– Теперь начинается. Не забывайте дышать...

Ужасный толчок потряс корабль. Дюзы «Виланда» воспламенились. Стрелка указателя ускорения вновь быстро подскочили до двадцати, перешла через двадцать пять и тридцать и остановилась на тридцати двух. Корабль шел с ускорением тридцать два метра в секунду за секунду.

Усиленная тяжесть стала совершенно невыносимой. Гамаки натянулись еще больше. Давление на грудную клетку страшно усилилось.

Алекс попытался приподнять руку. Ему удалось это сделать лишь с большим напряжением, затем рука упала бессильно назад и больно ударила его. Казалось, что каждая часть тела стала в несколько раз тяжелее. По кровеносным сосудам вместо крови словно текла ртуть. Веревки и ремни гамака врезались в тело.

Алекс ни о чем больше не спрашивал; он жаждал воздуха. Легкие не в состоянии были больше выдерживать тяжести груди. Он пытался бороться с усиленной тяжестью, хотел что-то сказать, крикнуть, но опрокинулся назад и перестал соображать, что делается вокруг него.