— О-о, черт возьми, — скрипя зубами, он обхватил руками голову. — Съесть бы хоть что-нибудь!

Сознание Аргона-кун все больше погружалось во мрак; выбившись из сил от беготни по раскинувшимся за окном хлебным и пирожным джунглям, консервным горам, молочным морям, сахарным берегам, мясным и сырным садам... он уснул.

Когда он проснулся от звука падения на пол чего-то тяжелого и последовавшего за ним звона разбитой посуды, солнце зашло и была уже полная тьма. Что случилось? Посмотрев в ту сторону, откуда послышались звуки, он, обомлев, затаил дыхание. Там валялась разбитая огромная чашка. Рядом с ней — пролитый кофе, от которого еще шел пар. А вблизи — яблоко, хлеб, масло, куски сахара, ложка, нож и, к счастью, не разбившаяся тарелка. Нарисованная мелком на стене картинка исчезла.

— Вот это да!.. — воскликнул Аргон-кун, окончательно проснувшись от забурлившей в жилах крови, и стал крадучись подбираться к увиденному. Неправда, неправда, такого быть не может. Но нет, вроде бы правда. Разве мог обмануть его завораживающий запах кофе? Или осязание, когда он пробежал пальцами по корочке хлеба? Решившись, он лизнул его. Аргон-кун, ты и после этого не веришь? Нет, вижу, что правда. Верю. Хотя страшно, страшно верить.

Но как бы ни было страшно — правда. Буду есть.

У яблока — вкус яблока (сорт называется снежным). У хлеба — хлеба (американская мука). Масло — чистое масло (содержимое соответствует написанному на обертке, не маргарин). Сахар похож на сахар (сладкий). В общем, все имеет вкус настоящих продуктов. Нож блестит, в нем отражается лицо.

Не успев оглянуться, Аргон-кун съел все подчистую и облегченно вздохнул. Но почему облегченно? Вспомнив о причине случившегося, он вдруг забеспокоился. Взяв тот самый мелок, он стал внимательно его рассматривать. Но сколько ни смотрел, понять ничего не мог. Может быть, чтобы удостовериться, стоит попробовать еще раз? Если опять получится, можно будет утверждать, что происшедшее — неопровержимый факт. Он решил изобразить что-нибудь другое, но, нервничая, снова нарисовал яблоко. Не успел он закончить, как оно отделилось от стены и упало на пол. Действительно, все было правдой. Эта реальность может быть воссоздана.

Неожиданно по телу разлилась радость. Кончики нервов, прорвав кожу, устремились в просторы Вселенной и зашелестели, как опадающие листья. Напряжение сразу же прошло, он сел на пол и засмеялся, задыхаясь, как вынутая из воды золотая рыбка.

Законы Вселенной изменились. Судьба изменилась, несчастья кончились. Век сытости, мир превращения мечты в реальность...

— Боги, как я хочу спать! Нарисую-ка я кровать.

Теперь мелок стал драгоценным, как сама жизнь, но кровать, когда ты наешься, совершенно необходима, да и мелка на нее уйдет немного, так что скупиться особенно нечего. Впервые в жизни можно с наслаждением поспать. Один глаз заснул сразу же, а второй никак не мог отдаться сну из-за опасения не испытать завтра удовольствия, которое выпало на его долю сегодня. Но через какое-то время заснул и этот глаз. Оба глаза всю ночь видели какие-то пестрые сны.

На следующее утро пробуждение было таким.

Снилось, будто он летит с моста, преследуемый диким зверем. Упал с кровати... нет. Когда он проснулся, кровати просто не было. В комнате по-прежнему стоял лишь тот самый один-единственный стул. Но как же тогда быть с тем, что произошло вчера вечером? Аргон-кун боязливо бросил взгляд на стену и удивленно склонил голову набок.

На ней — нарисованные красным мелком чашка (разбитая), ложка и нож, яблочная кожура и, наконец, бумажная обертка от масла. Внизу — кровать, с которой ему пришлось падать.

Таким образом, на стену в виде картины вернулось лишь то из нарисованного вчера, что не было съедено. Он в самом деле испытывал боль оттого, что упал с кровати. Проведя рукой по смятой во сне простыне, лежавшей на изображенной на стене кровати, он почувствовал странное тепло, контрастировавшее с остальными ее холодными частями.

Потерев пальцами лезвие ножа, Аргон-кун убедился, что он нарисован мелком, — нож без труда стерся, лишь запачкав пальцы. Попробовал нарисовать новое яблоко. Но оно не только не упало на пол, как настоящее, но вообще не отрывалось, будто это был кусок приклеенной к стене бумаги, а когда Аргон-кун стал соскребать его, размазалось по стене.

Радость была недолгой. Все закончилось и возвратилось к тому, что было раньше. Неужели это так? Печаль вернулась увеличенной пятикратно. И голод охватил пятикратный. Скорее всего, в животе съеденное снова превратилось в кусочки стены и крошки мела.

Выпив чуть ли не литр воды из подставленных под кран ладоней, он вышел на подернутую предрассветной дымкой пустынную улицу. Склонившись над водосточной канавой, по которой текла вода из кухни закусочной, находившейся метрах в ста, он опустил руку в грязнущую, как деготь, воду и вытащил что-то. Это была корзинка из металлической сетки. Сполоснув ее в протекавшей неподалеку речушке, Аргон-кун увидел, что в ней еще осталась какая-то еда. Особенно его приободрило то, что примерно половину корзинки занимало нечто похожее на рис. От старика, жившего в их доме, он недавно слышал, что если такую корзинку устанавливать в сточной канаве, то за день можно обеспечить себя едой. Этот старик с месяц назад так поправил свои дела, что мог даже покупать конопляную соломку, и сточную канаву закусочной передал ему. Вспоминая вчерашнее угощение, он понимал, какая это грязная, вонючая и вообще отвратительная еда. Но поскольку она не была связана ни с каким волшебством и ею всегда можно было набить живот, она была для Аргона-кун не только важна, но просто незаменима, и пренебрегать ею было невозможно. Еда эта была настолько отвратительной, что он вынужден был силой заставлять себя проглатывать ее, но приходилось есть. Дерьмо — вот что такое теперешняя его жизнь.

Незадолго до полудня он вышел на улицу и направился к приятелю, служившему в банке. Когда Аргон-кун появился у его стола, тот, грустно улыбнувшись, сказал:

— Сегодня моя очередь?

Аргон-кун кивнул с отсутствующим выражением лица, получил, как обычно, половину завтрака в коробочке и, не поднимая головы, механически вышел наружу.

Следующую половину дня Аргон-кун размышлял.

Когда он, с мелком в руке сев на стул, предался мечтаниям о волшебстве, надежда его начала выкристаллизовываться, концентрируясь вокруг непреодолимого, страстного желания, и, по мере приближения к вчерашнему вечернему времени, предчувствие, что мелок снова проявит волшебство, переросло почти в уверенность.