— Ради Бога, почему вы ничего не сказали? Вы, наверное, простудились в субботу. Она шмыгнула носом.

— Я не хотела вас подводить.

— Какое самопожертвование! Давайте берите пальто, и я отвезу вас домой.

Чувствуя себя слишком плохо, чтобы спорить, Энн повиновалась, и Пол бесцеремонно запихнул ее в машину. Через пять минут он подъехал к ее дому и выключил мотор.

— Есть кому позаботиться о вас?

— Да, спасибо. Хозяйка очень добрая.

— Поэтому я вас с самого начала сюда и отправил. Мисс Финк о ней очень высокого мнения. Энн зашевелилась.

— Кстати, а как ее здоровье?

— Ей лучше. Сегодня утром я получил от нее записку, она пишет, что надеется вернуться через месяц.

— Означает ли это, что вы предупреждаете меня об увольнении?

Он повернулся и стал пристально изучать ветровое стекло. Дождь забрызгал его, и он включил мотор, чтобы заработали дворники. Они задергались туда-сюда, перегоняя струйки воды с одного края на другой. Он открыл ящичек под панелью и достал пачку сигарет. Закурил — ив воздухе поплыл голубой дымок.

— У меня недостаточно работы для двух секретарей. А мисс Финк работает у меня дольше вас.

— Я понимаю. Спасибо, что предупредили заранее. Я смогу поискать что-нибудь еще.

— В качестве секретаря?

Она заколебалась, вспомнив, что обещала родителям рассказать ему правду, как только пьеса будет закончена.

— Я хочу вам кое-что объяснить. — Она глубоко вздохнула. — Относительно себя.

— Нет, не сейчас, вы слишком устали.

— Но я должна. — Она закашлялась, и он, выйдя из машины, открыл ей дверцу.

— Давайте, Энн, вы не можете сидеть здесь и сморкаться. Что бы вы ни хотели сказать, подождет до вашего выздоровления.

Он взял ее сумочку, достал оттуда ключ от входной двери и вставил в замок.

— Отправляйтесь прямо в постель, выпейте что-нибудь горячее с аспирином. Если утром не станет лучше, вызовите врача.

Энн смотрела, как он спустился по ступенькам, влез в машину и уехал. Потом она заперла дверь за собой и дошла до шоссе. Она знала, что в ближайшие дни, в крайнем случае недели, распрощается с ним, но сию минуту чувствовала себя слишком усталой, чтобы думать об этом расставании.

Уныло шмыгая носом, она остановила такси и назвала адрес родительской квартиры.

Десять дней Энн была прикована к постели. Дрожа то от холода, то от жара, она отболела весь положенный простуде срок, но, выздоровев, оказалась в такой глубокой депрессии, что никак не могла выйти. Она знала, что пьесу начали репетировать, но радости ей это не доставляло, потому что понимала, что ей неизбежно придется выяснять отношения с Полом. Она страшилась его непонимания, опасалась, что расплата за обман будет слишком тяжелой.

Было унылое субботнее утро, когда Энн первый раз встала и на слабых, подгибающихся ногах прошла в гостиную. Родители сидели перед огнем, белокурая головка матери прислонилась к седой голове отца. Это была картина такого семейного счастья, что она почувствовала себя лишней. Хотя, как только они увидели ее, это ощущение рассеялось.

Анжела вскочила на ноги. — Дорогая, ты не должна вставать с постели.

Я собиралась принести тебе чая. Энн опустилась на; кушетку.

— Мне надоело быть в моей комнате. Она нагоняет на меня тоску.

— Это пройдет, когда тебе станет лучше.

— Наверное. — Она беспокойно посмотрела на отца. — Как идут репетиции?

— Разве Пол тебе не рассказывал?

— Он не знает, что я здесь. Я отправила ему записку, где написала, что побуду у своих друзей, пока мне не станет лучше.

Отец внимательно посмотрел на нее. Какая-то мысль мелькнула в его глазах, и он мгновенно преобразился:

— Что ж, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, чем выглядишь.

— Мне все равно, как я выгляжу, — равнодушно ответила она и замолчала, когда отец, поднявшись на ноги и двинувшись вперед, сгорбился, вытянул лицо и стал выглядеть усталым и понурым: одним словом — портрет неудачника.

— Знаешь, неважно, как ты выглядишь. Важно то, что у тебя на душе. Ты сказала, что не любишь меня, потому что меня зовут Фрэнк.

— Я буду ненавидеть тебя, как бы тебя ни звали!

С какой яркостью вспыхнули эти слова в ее памяти. Энн знала каждый жест, каждую улыбку, каждый поворот головы. Ее голос стал тише, зазвучал страстно.

— Ах, Фрэнк! Как ты мог врать мне? Я никому на свете не верила, пока не повстречалась с тобой…” В тишине часы пробили четыре, сноп искр рассыпался в камине. Лори отступил назад и оглядел свою дочь.