— Чего ж ты мою обновку не похвалишь? Как сказала — так и сделала. Первый раз сегодня надела. Красивая? — Настя распахивала и запахивала свою голубую шаль.

— Очень далее красивая! — похвалил Вася. — А рубаху отцу тоже купила?

— А как же! Только он сегодня в новой рубахе целый день на печке лежит. Неможется ему... Старенький он у меня стал. — Настя поежилась. — Я и сама бы на печку залезла — день какой холодный'

— Это ветер с Волги. Давай не пойдем на берег, раз тебе холодно.

— Давай не пойдем... — покорно согласилась Настя, зябко кутаясь в обновку. Щеки ее горели так, как будто на них отпечатались малиновые розы, рассыпанные по кайме шали.

Они молча повернули назад.

— Ты чего какая скучная стала? — забеспокоился Вася.

— Голова болит... и холодно. Прямо как зимой.

— Простыла наверно? Настя нехотя засмеялась.

— Чудной ты, жара стоит, а я простыла? Так просто чего-нибудь... пройдет!

Прогулки не получилось. Незаметно для себя они вернулись к Настиному дому.

— Завтра опять уходишь в Быковку?

— Не завтрака сегодня. Завтра уже на работу надо.

Синие-синие грустные глаза ласково взглянули на Васю.

— Мне тоже завтра на работу. Знаешь, как не хочется? Тяжело там все-таки...

Васе захотелось взять ее за руку и увести далеко, далеко! По полям, по лугам, туда, где ей было бы хорошо, спокойно...

Настя опять вздрогнула.

— Знобит тебя. Иди домой, а то мы с тобой тут до ночи простоим, — строго приказал Вася и, смутившись, добавил: — Я бы от тебя никуда не ушел! Никогда!

Настя скользнула в дверь и, чуть приоткрыв ее, в щелочку шепнула:

— И я ведь не хочу от тебя уходить, Васенька!

Дверь захлопнулась, оставив Васю наедине с безудержной радостью, от которой шибко заколотилось сердце, разгоняя по телу обжигающую, поющую кровь. Долго и бестолково он кружил по улочкам, пока не натолкнулся на чью-то широкую грудь.

— Эй, Петруха, разуй глаза — на живого человека прешь, — укоризненно пробасил солидный мужчина.

— Я не Петруха, — возразил Вася.

— Не Петруха? — удивился прохожий. — А почему рожа у тебя, как у именинника? Я было подумал — парень ангела своего справляет... в Петров день!

Вася опомнился: «Одурел я, что ли, шатаюсь незнамо где, а ведь надо в больницу зайти, Федора Кузьмича проведать».

Больница была заперта. На стук вышла сиделка.

— Чего барабанишь? Если принес что — давай, я передам, а самого пустить не могу. Время для посетителей кончилось. Порядку не знаешь!

— Не знаю, — признался Вася. — Мне бы, тетя, только узнать, как Федор Кузьмич?

— Какой такой Федор Кузьмич? Фамилию надо говорить! — рассердилась сиделка, но, взглянув в смущенное Васино лицо, смягчилась. — Фамилию скажи, и я пойду узнаю. Вот как надо делать, мальчонка. Вася старался вспомнить фамилию художника.

— Тетя, подождите, сейчас, сейчас... Рыбаков! Рыбаков Федор Кузьмич! Вот как!

— Рыбаков? — задумалась сиделка.

— Ну да, Рыбаков. Его на прошлой неделе из Выковки привезли.

— А болезня у него какая, не знаешь? Вася мучительно покраснел:

— Он... сильно пьяный был.

— А-а! Тогда помню... Ты ему кто доводишься — родня?

— Нет, чужой, а что? Сиделка горестно вздохнула:

— Как, значит, его привезли, той же ночью и помер. Вот как, милок!

Вася попытался вспомнить лицо художника с озорными глазами, веселой улыбкой, но вместо этого перед ним возникло другое — мертвецки бледное, с диким взглядом мутных глаз... Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание...

Чистое, чистое небо смотрело на него синими Настиными глазами.

— Настя! Настюша... хорошая. Настенька! — твердил Вася, изумляясь новому смыслу, заключенному в обычных знакомых словах.

...Темнота застала приятелей по дороге в Быковку. В лугах натужно кряхтел коростель, мучаясь бессонницей. «Спать пора! Спать пора!» — уговаривала его перепелка. В низине балагурили лягушки, умильно величая друг дружку: «Кум-кума! Кум-кума!»

Ночь покрыла луга голубым серебром. От голубых кустов па голубой траве лежали черные тени. И так прекрасен был земной покой, что звезды отрывались от черного неба и бросались вниз на теплую, живую, пахнущую травами землю.