Не выдержав, без всякого разрешения поехал в Минусинск.

И нет его.

Возможно, что вчера не успел приехать в город до закрытия «присутствия». Но сегодня к исправнику, несомненно, пошел с утра… Мог бы давно вернуться.

Где он? И что с ним? При его пунктуальности.

Револьвер оставил в столе. А ведь могли разбойники по дороге посчитать за богача. Говорят, так погиб где-то в Якутской области рабочий-революционер Петр Алексеев…

И вот Надежда, укутав поджатые руки уголками полушалка, стоит у поскотины и смотрит на дорогу, теряющуюся в сумерках.

И не уйдет, пока не дождется.

По дороге в Минусинск у Владимира Ильича разболелся зуб, и там пришлось прежде всего искать дантиста. Но во всем городе не оказалось ни одного зубоврачебного кабинета. Помог провизор Мартьянов — приготовил капли. И посоветовал не запускать болезни:

— Без лечения вы измучитесь. Вам необходимо съездить в Красноярск.

Легко сказать — съездить. Поднадзорному никуда нельзя двинуться без разрешения высоких властей.

А хорошо бы, черт возьми, побывать в Красноярске! Проветриться бы немножко, узнать новости, сходить в библиотеку, повидаться с Красиковым.

Как он там, Петр Ананьевич? Удалось ли ему создать кружки среди рабочих? Есть ли возможность организовать партийный комитет?

Капли помогли забыть про зубную боль, и утром Владимир Ильич пошел к исправнику. Но по дороге ему встретился Стародубцев. Оказалось — приезжал за тетрадями. Теперь бы уже пора возвращаться домой, да не на что нанять ямщика.

— Поедемте вместе, — пригласил Ульянов. — Я нанял туда и обратно. У вас больше дел здесь нет?

— Дела-то мои денег просят. Хотелось грифельные доски ребятишкам…

— А отец Иван не помогает?

— Ну-у… — Стародубцев безнадежно покачал головой. — За этот год я узнал его: зимой снегу не выпросишь.

— Выходит — поповские руки загребущие? Все — себе?

— Так. Прошлой весной, помните, он ругу собирал? Я по неразумности помогал ему. А вы пошутили: «Как бы он вас не обделил». И вышло по-вашему. Все, дескать, для благолепия храма и его причта.

— Значит, не зря говорят: «Поп со всего возьмет, с попа ничего не возьмешь», а?

— Я еще слыхал: «Родись, крестись, женись, умирай — за все попу деньги подавай!»… А школе — шиш. Отпускают даже не гроши, а какие-то несчастные полушки.

— Почему же вы раньше не сказали? Вместе придумали бы что-нибудь.

— Что придумаешь? Деньги на березах не растут, на земле не валяются.

— Вот это, батенька мой, неверно. Растут деньги! И на земле их можно найти! И не гроши, а целковые! Да, да. Не удивляйтесь. Вы умеете собирать лекарственные травы?

— Не доводилось.

— Пойдемте в аптеку. Знаете Мартьянова? Чудесный человек! Бескорыстный подвижник науки! И очень толковый провизор. Я вас познакомлю. Так вот, он спрашивал меня буквально сегодня — не собирает ли кто-нибудь в Шушенском лекарственные растения. Аптека покупает. Какие? Он все расскажет. Вот и займитесь с детьми.

— Неплохо бы. Только ребятишки-то — на пашнях. Отцы их не отпустят.

— А вы — в праздники. И у школы будут деньги не только на грифельные доски. Пойдемте.

Пахло дымом и печеной картошкой.

У костра сидел дед Вавила. Его квадратный лоб был исполосован морщинами, свалявшиеся волосы походили на белый войлок, борода слегка дрожала. Он палочкой выкатил из золы картофелину, подул на нее, перекинул с ладони на ладонь, обжигая заскорузлую, покрытую трещинами кожу, и бросил на горячие угли.

— Малость не упрела. — Зарыл поглубже и, подняв голову, крикнул: — Эй, молодушка! Ты, чай, проголодалась?

— Спасибо, дедушка, — ответила Надя, отрываясь от изгороди. — Я сыта.

— Ну подсаживайся погреться. — Указал на сосновый пень, выкопанный в бору на растопку. — Мимо нас не проедут.

Но пень был смолистым, и Надежда Константиновна присела к костру на корточки. Задумчиво следила за коротенькими струйками пламени, колыхавшимися, как лепестки подсолнечника под легким ветром.

…Когда она с матерью ехала в село, здесь еще не было кострища. Ворота стояли широко распахнутыми, и скот пасся в полях.

Поскотину шушенцы закрыли после николина дня. Тогда и соорудил старый бобыль новый шалаш на месте прежнего, разломанного быками. Развел костерок, стал открывать ворота проезжим. Мужики одаривали сторожа: кто картофелиной, кто куском калача, а кто и печеным яйцом. А чиновники да лавочники бросали на пыльную дорогу полушку или грош, случалось — даже копейку. Тем и жил старик.