— Непременно.

Кент

— Эдриен, хочу кое в чем вам признаться.

— Час уже поздний, Уолтер, да и вы совсем пьяны.

— Вот-вот, сейчас или никогда.

— Предупреждаю вас: что бы вы ни хотели мне поведать, лучше воздержитесь. Сегодня вы в таком состоянии, что завтра пожалеете о сказанном.

— Нет. Помолчите и выслушайте меня. Иначе я собьюсь. Я влюбился, вот.

— В принципе это хорошая новость. Тогда к чему этот серьезный тон?

— Потому что главное заинтересованное лицо об этом не знает.

— Да, это все усложняет. А о ком идет речь?

— Мне бы не хотелось говорить.

— Как хотите.

— Речь идет о мисс Дженкинс.

— О секретаре, принимающем посетителей у нас в Академии?

— О ней самой. Вот уже четыре года, как я по ней с ума схожу.

— И она ни о чем не догадывается?

— Даже при всей ее опасной женской интуиции, думаю, подозрения у нее возникли раз или два, не больше. Надеюсь, я достаточно хорошо все скрываю. По крайней мере, достаточно хорошо для того, чтобы проходить ъшмо ее стола каждый день и не краснеть, осознавая, как я смешон.

— Целых четыре года, Уолтер?

— Сорок восемь месяцев, я точно подсчитал, я даже праздновал годовщину за несколько дней до того, как вы вернулись из вашей чилийской командировки. Не расстраивайтесь, праздника я не устраивал.

— Но почему вы ей не сказали?

— Потому что я трус, Эдриен, — продолжал Уолтер, икнув. — Ужасный трус. Хотите, я скажу вам, что самое волнующее в этой истории?

— Нет, не уверен, что хочу это слышать!

— Так вот, все это время я храню ей верность.

— Ничего себе!

— Теперь вы понимаете всю нелепость ситуации. Женатые мужчины, которым повезло жить с теми, кого они любят, ищут способ обмануть своих жен, а я верен женщине, которая даже не знает, что я питаю к ней слабость. И пожалуйста, не повторяйте свое «ничего себе»!

— Я и не собирался. А почему бы ей все не рассказать? Прошло уже столько времени. Чем вы рискуете?

— Чтобы все испортить? Вы ненормальный! Если она мне откажет, я уже не смогу думать о ней, как прежде. Поглядывать на нее тайком, как сейчас, будет верхом неприличия. Что вы на меня так смотрите, Эдриен?

— Ничего. Я только думаю: а завтра, когда вы протрезвеете — это случится не ранее полудня, с учетом количества выпитого, — вы расскажете мне свою историю точно так же или по-другому?

— Я ничего не выдумываю, Эдриен, клянусь вам, я безумно влюблен в мисс Дженкинс. Но между нами такая дистанция, что ее можно сравнить с расстояниями в вашей Вселенной, где повсюду холмы, мешающие разглядеть, что находится с другой стороны. Мисс Дженкинс находится на маяке в Кристиансанде, — продолжал Уолтер, указывая пальцем на восток, — а я — несчастный кашалот, которого выбросило на английский берег! — воскликнул он, тыча кулаком в песок.

— Уолтер, я вполне понимаю то, что вы описываете, но расстояние, отделяющее ваш письменный стол от стола мисс Дженкинс, измеряется не в световых годах, а в ступеньках лестницы.

— А как же теория относительности? Вы думаете, она распространяется только на вашего приятеля Эйнштейна? Для меня каждая ступенька этой лестницы так же далека, как ваши галактики!

— Мне кажется, Уолтер, самое время пойти в гостиницу.

— Нет, продолжим нашу вечеринку, а вы — свои объяснения. Завтра я, наверное, уже ничего не вспомню, но это не важно. Мы отлично проведем время, и только это имеет значение.

Пьяный благодушный Уолтер был смешон, но мне было больно на него смотреть. Мне казалось, после Атакамы я знаю, что такое одиночество. Но могли я вообразить, как мучительно изо дня в день жить в разлуке € любимой женщиной, когда тебя отделяют дт нее всего три этажа, а ты не в силах признаться ей в своих чувствах!

— Уолтер, может, мне устроить ужин и пригласить на него мисс Дженкинс и вас?

— Нет, боюсь, прошло уже слишком много времени, и я не осмелюсь с ней заговорить. Впрочем, может, вы все-таки повторите свое предложение завтра днем? Лучше — ближе к вечеру.

Париж

Кейра опаздывала, она поспешно натянула джинсы, свитер, кое-как причесалась. Оставалось только найти связку ключей. Она мало спала в выходные, и тусклый свет дня не сумел взбодрить ее. Найти такси в Париже в утренние часы равносильно подвигу. Она прошла пешком до Севастопольского бульвара, оттуда дошагала до набережной Сены; всякий раз, стоя на переходе, она поглядывала на свое запястье: часы она забыла дома. Какая-то машина заехала на полосу для автобусов и затормозила рядом с Кейрой. Водитель наклонился, опустил стекло и окликнул ее по имени: