Лошадью живо перетащили бревно посуху, а там Семён снова погнал его наверх, но уже по Упрейке. Не доходя деревни, спрятал ствол в камышах, а на следующее утро дуб уже лежал на высоких козлах, и заговорщики: Семён сверху, Ванятка — под козлами, продольной пилой разделывали краденое дерево на брусья.

С Упова Брода вестей не было. То ли среди казачьего нашествия недосуг было Антипе караул кричать об уведённом бревне, то ли втихую начал розыск, а может, и вовсе не хватился ещё пропажи. Зато Никита непорядок заметил. Подошёл к Семёну, зарубавшему торец у почти готового креста, спросил строго:

— Откуда бревно добыл?

— Где добыл, там больше нету, — уклончиво ответил Семён.

Никита почесал спину, так недавно отведавшую батогов, сказал задумчиво:

— Смотри, Сёма, как бы опять власти задницу не залупили тебе, да и мне заодно.

— Ничо, — сказал Семён, — шкура крепче будет.

— Это кому как, — Никита покачал головой. — А по мне, так неладно выходит. Денег ты привёз, это хорошо… но и беспокойства привёз куда больше, чем денег. В волости из-за тебя розог отведал… Это оно ничего, на живом заживёт… а вот на поле ты работаешь мало, ходишь вольно, а староста барщины накинул, у вас, грит, мужиков теперя много… да и вообще, неспокойно в дому стало, хозяина настоящего нет, отец совсем занеможил, ты своим умом живёшь, я — своим. Что же это за семья выходит при двух большаках? Я понимаю, ты в чужедальних краях ума набрался, старший брат тебе не указчик, но и в моё положение войди…

— Ты, Никита, прямо говори, — оборвал Семён, — делиться, что ли, надумал?

— Оно бы неплохо, — подтвердил брат.

— Ну и я не прочь, — сказал Семён. — Давай так условимся: дом пусть твой будет, и земля вся твоя — от всего отступаюсь. А ты мне за то лошадь отдай, Воронка. Это же дончак, землю орать на нём неловко, он в скачке горазд, а соху неровно тянет.

— На Дон намылился? — догадливо спросил Никита.

— Не, ближе. Куда Игнашка звал, к казакам, что у Тулы стоят.

— Брехун твой Игнашка. Это же сразу видно, можно и к бабке не ходить. Погонят тебя казаки. Им бы сейчас самим головы унести. С Москвы стрельцы посланы и рейтары…

— Меня не погонят, — пообещал Семён. — Ну так как, уговорились? Ключ и замок?

— Может, не стоит, Сёма? Сгинешь, как Ондрюшка, без следа.

— Да не-е… Мне уж поздно отступную просить. Бревно на крест я у Антипы со двора свёл. Теперь или в бега идти, или на дыбе висеть. А так тебя не тронут, ты знай вали в мою голову, я обиды держать не стану.

— Ахти, неловко как!… — испугался Никита.

— Ничо, не пропадём. Не так страшен чёрт, как его малюют. Ну, по рукам? А сотскому скажешь, что я и Воронка самовольно угнал. Тогда тебе и вовсе ничего не будет.

— Да я…

— Главное, земля тебе достанется неделённая, и дом.

— Ну, коли так…

— Вот и добро. Ключ и замок!

Казаки стояли табором возле самой деревни, хоть второе бревно у Антипы воруй. Народу в таборах теснилось уже не пятьсот человек, а кабы не вдвое больше. Набежало гостей со всех волостей, старосты и приказчики только глядели голодно на беглых холопов, но взять никого не могли: на таку ораву не найдёшь управы, тут воинская сила нужна.

Семён спешился и, ведя лошадь в поводу, отправился в обход лагеря, отыскивая среди множества народу Игнашку или ещё кого знакомого.

— Игнат Заворуй где пристал? — спрашивал он, переходя от одной группы казаков к другой.

Кто-то пожимал плечами, кто-то молча махал рукой, указывая дальше. Толком не ответил ни единый человек. За час Семён обошёл стан кругом, но не отыскал никакого следа знакомых казаков. Тогда Семён повёл коня в самую серёдку табора, где в окружении бунчуков стоял на майданчике войсковой котёл. Рядом на расстеленной кошме, по-татарски подогнув ноги, сидело несколько казаков, судя по одежде, из войсковой старшины.

Семён приблизился, сломил с головы шапку, поклонился.

— Челом бью, господа старшина, дозвольте в вашем коше быть, за дело казацкое постоять.

Один из казаков молча кивнул на кошму. По длинным, свисающим на грудь усам и багровым пятнам лишаев, уродующих лицо, Семён признал атамана. Лицо батьки казалось непроницаемым, но в глазах под густыми бровями насмешничали искры.

Семён осторожно сел, ожидая всякой каверзы. Не может ведь так просто старшина пустить новичка в свой круг.

С полминуты прошло в молчании, и лишь тогда Семен догадался, в чём состоял подвох. Непривычому мужику, поди, по-татарски и не сесть, а если и угораздит согнуть ноги кренделем, то долго высидеть мочи не хватит.

Атаман вытащил из-за пояса кисет, забил в люльку щепоть самосада, высек искру, раскурил и передал трубку Семёну. Тот вежливо затянулся, вернул трубку хозяину:

— Извиняйте великодушно, не пью я табаку.

— И откуль ты, добрый человек, к нам явился? — спросил один из сидящих.