Я положил ладонь на плечо Эрни. Почему-то мне вспомнилось, как мы проводили осенние дождливые дни в его комнате, когда нам было по шесть лет, как смотрели мультики по старому черно-белому телевизору или рисовали карандашами, которые обычно торчали в пустой банке из-под кофе. От этих воспоминаний мне стало грустно и немного страшно. Знаете, иногда мне кажется, что шесть лет — самый оптимальный возраст для человека и поэтому занимает такую небольшую часть жизни.

— Дэннис, у тебя есть хоть сколько-нибудь? Я завтра отдам.

— Да, у меня есть, — сказал я. — Но во имя Бога, что ты делаешь, Эрни? У этого старого прощелыги полная непригодность. Он не нуждается в деньгах, и ты не общество милосердия.

— Не понял, о чем ты?

— Он выжимает тебя. Он выжимает тебя просто для собственного удовольствия. Если бы он отвез машину к Дарнеллу, то не получил бы и пятидесяти долларов, потому что ее можно продать только по частям. Это кусок дерьма.

— Нет, ты не прав.

Если бы не худоба и прыщи, мой друг Эрни выглядел бы вполне обыкновенно. Но Господь каждому дарит по крайней мере одну достойную деталь внешности, и я думаю, что у Эрни это были глаза. Ни у кого, кроме него, я не видел таких умных и красивых глаз цвета облачного осеннего дня. Даже за очками они были выразительны. Но сейчас их затягивала какая-то серая поволока.

— Это совсем не кусок дерьма.

Вот когда я начал по-настоящему понимать, что у Эрни появилось нечто большее, чем просто желание купить машину. Раньше ему хватало того, что он ездил со мной, а изредка и сам мог порулить на третьей скорости. Колесить по дорогам он не собирался: насколько я знал Эрни, он не был сторонником таких развлечений. Нет, это было что-то совсем другое. Я сказал:

— Хотя бы попроси завести ее. Под ней масляная лужа. Скорее всего цилиндр лопнул. Я думаю, что…

— Ты одолжишь мне девять долларов? — Его глаза смотрели прямо в мои.

Я сдался. Я достал бумажник и вручил ему девять баксов.

— Спасибо, Дэннис, — поблагодарил он.

— Это на твои похороны, парень.

Ничего не ответив, он прибавил мои девять долларов к своим шестнадцати и вернулся к Лебэю, стоявшему около машины. Взяв деньги, тот послюнявил палец и тщательно их пересчитал.

— Запомни, я держу ее только двадцать четыре часа, — произнес Лебэй.

— Да, сэр. Все будет в порядке.

— Сейчас я схожу домой и напишу тебе расписку. Как ты сказал, твое имя?

— Каннингейм. Арнольд Каннингейм. Лебэй хмыкнул и пошел по заросшей лужайке к задней двери дома. Спереди у этого строения была целая комбинация алюминиевых дверей, над ними располагался замысловатый узор с буквой Л, обрамленной вензелями. За ним хлопнула дверь.

— Странный он тип, Эрни. Странный сукин сын, этот…

Но Эрни рядом не было. Он сидел за рулем машины. На его лице было все то же блаженное выражение.

Подойдя к капоту, я увидел, что тот был не заперт; и поднял крышку Раздался скрип, как в фильмах о домах с привидениями. Посыпалась металлическая пыль. Допотопный аккумулятор был весь изъеден коррозией, на клеммах нельзя было отличить плюс от минуса. Я мрачно заглянул в карбюратор: внутри он был чернее, чем угольная шахта.

Я закрыл капот и приблизился к Эрни. Он задумчиво водил рукой по приборной доске. Предельное значение на спидометре было абсолютно абсурдным — сто двадцать миль в час. Когда машины ездили с такой скоростью?

— Эрни, по-моему, двигатель ни к черту не годится. Эта машина — полная рухлядь. Если тебе нужны колеса, то за двести пятьдесят долларов мы сможем найти что-нибудь получше. Гораздо лучше.

— Ей двадцать лет, — проговорил он. — Ты хоть понимаешь, что если машине двадцать лет, то ее уже официально считают антиквариатом.

— Понимаю, — буркнул я. — На заднем дворе у Дарнелла полным-полно такого антиквариата.

— Дэннис…

Дверь снова хлопнула. Лебэй шел обратно. Он мог бы не торопиться: дальнейшая дискуссия все равно была бы бесполезной. Может быть, я не самый чувствительный из людей, но если сигнал достаточно сильный, то он до меня доходит. Эрни испытывал потребность купить вещь, и я не собирался отговаривать его. Думаю, что никто в мире не собирался делать этого.

Лебэй торжественно вручил лист почтовой бумаги. На нем было написано старческим паукообразным почерком: «Получено от Арнольда Каннингейма двадцать пять долларов как 24-часовой залог за „плимут“ 1958 года, Кристину». Внизу стояло его имя.

— Что это еще за Кристина? — спросил я, думая, что он допустил какую-то ошибку.

Его губы сжались, а плечи приподнялись, как будто он ждал, что над ним будут смеяться… или как будто призывал меня посмеяться над ним.

— Кристина, — сказал он, — так я ее назвал.