– Это все, что я хотел узнать. А что касается Жени… Попробую поговорить с его матерью.

– С королевой Марго?

– Именно.

– Она его не удержит, – покачал головой Фирсов.

Алексей ничего не ответил. В конце концов, в Книге Судеб все уже написано. И будущее Евгения Лепаша. Быть может, он встретит ту единственную, которая потеснит в его сердце даже любовь к фехтованию? Как знать? Его мать умела любить. И у нее в душе нет той жестокости и того эгоизма, который был свойственен Евгению Рощину. Все еще может перемениться. И Фирсов может прожить долго-долго, если не будет драться за деньги со своим лучшим учеником.

– До свидания, – попрощался он с тренером. Серега молча кивнул.

Они направились к выходу. Фирсов по-прежнему сидел за столом, лицо его было задумчивым…

– Уф! – сказал Серега, выйдя на воздух.

– Что такое?

– Я видел человека, который дерется за деньги!

Алексей вдруг резко развернулся к нему лицом:

– Вот скажи. Ты. Силы у тебя не меряно. Драться ты умеешь. Смог бы делать это?

– За деньги? Для потехи богачей? Видишь ли, у меня есть чувство собственного достоинства.

– Но это же деньги, Серега! Деньги! Тебе квартира нужна.

– За квартиру не смог бы. – Барышев на миг задумался. – Вот если бы Анька заболела или, не дай бог, Вика… И нужно было бы много денег. На врачей. Тогда смог бы! Смог! – решительно сказал он.

– Вот! Есть вещи, которые, положи на одну чашу весов, и они перевесят все. Жизнь наших близких, например. Потому мы не имеем права никого осуждать. Никого.

– Евгений Лепаш – другой случай, – хмуро сказал Серега. – И Самарин. Кстати, я не представляю, как он мог заколоть Рощина, если в это же время сбил машиной Петра Волового. Как?

– Я тебе завтра это скажу. Сам Самарин и скажет. Завтра мы поставим в этом деле точку.

– А почему не сегодня?

– Так ночь на дворе! – Алексей хлопнул Барышева по плечу. – Что я, железный? Есть хочу, спать хочу. Женщину хочу, наконец!

– Ты потише. Не ори.

Барышев оглянулся. Поблизости никого не было, но где-то вдалеке раздался вдруг взрыв хохота. Смеялись девушки. Смеялись сами по себе, по причине весны и хорошей погоды.

– Я же не сказал – мужчину. Да и за это не сажают.

– Сажают за нарушение общественного порядка.

– Ну, мужчине хотеть мужчину уже не нарушение. Теперь это норма жизни.

– Тьфу! – сплюнул Серега.

– Поехали домой. Домой…

И вот оно наступило, утро. Деваться от этого некуда и избежать этого невозможно. Алексей знал, сегодня будут хоронить Петра Андреевича Волового. Он позвонил Анастасии Вячеславовне, которую безмерно уважал. Чтобы сказать ей: «Я знаю, кто и за что убил вашего мужа».

– Хорошо. Приезжай, – сказала она после короткой паузы. – Постарайся успеть до выноса тела. Это в час дня.

– Мне надо пять минут, не больше.

– Хорошо, – повторила Настя.

Когда Алексей положил трубку, жена Александра, которая слышала разговор, ставя перед мужем чашку крепкого кофе, спросила:

– И кто же убил Волового?

Разговор происходил на кухне, отсюда же начинались дневные странствия рыцаря Алексея Леонидова. На ночь он прибивался к берегу этой квартиры. Почувствовав некий пафос, Леонидов ответил торжественно:

– Его убила дружба.

– Как-как? – фыркнула жена Александра, поднося ко рту бутерброд.

– Братство Кубка. Признаю, того Петра Андреевича я не знал. Он, без сомнения, был человеком добрым, но дела вел грамотно. В бизнесе был тверд, как скала. Иначе и нельзя. В делах у Волового был порядок. В денежных делах. Память о фехтовальном прошлом Петр Андреевич бережно хранил в душе и в альбоме. И к тренеру он ходил. Ремонт ему сделал. В квартире. Доброта-то и погубила Волового. И старая дружба. Евгению Рощину он не смог отказать. Он…

Александра посмотрела на часы:

– Знаешь, дорогой, я опаздываю. Отведешь Ксюшку в садик? На этом условии я готова тебя дослушать.

– Я сам опаздываю! Мне без пятнадцати час надо быть у Настасьи, а еще Самарина колоть! Я уже договорился с Серегой Барышевым! Перед тем как ему предъявят обвинение и переведут в другую тюрьму, я должен с ним поговорить. С Самариным. Пока он только задержанный. Потом станет подозреваемым, и следователь к нему больше не пустит. Да и поздно будет.

– Тебе-то что?