Дэвид Юм уехал в Англию в январе, уговорив Руссо отправиться с ним. Подозрительному и нервному Жан-Жаку скоро стало казаться, что шотландец хочет использовать его в каких-то своих интересах. Произошли резкие разговоры, потом — ссора.

«Cette affaire infernale» («это проклятое дело»), этот нелепый и неприличный скандал дает много забот обоим друзьям Юма — Смиту и д'Аламберу — и сближает их. Оба они считают необходимым погасить ссору, не давать желанной пищи мещанам и сплетникам.

По-человечески они могут понять Руссо — нищего, измученного болезнями, изгнанного с родины, преследуемого во Франции. И все же он ведет себя недопустимо, своими поступками он подрывает общее дело, за которое борются все философы. Поэтому оба они в принципе на стороне Юма. Но дело вовсе не в том, чтобы вывести бедного Руссо на чистую воду: это будет бесславная и бесполезная победа.

…Д'Аламбер должен обязательно прочесть то, что он, Смит, пишет в ответ на просьбу Юма о совете и помощи:

«Все ваши друзья здесь хотят, чтобы вы не публиковали [37] , — барон, д'Аламбер, мадам Риккобони [38] , мадемуазель Рианкур, мсье Тюрго и т. д. и т. д. Мсье Тюрго, друг, во всех отношениях достойный вас, просил меня особо передать вам этот совет, как его самую искреннюю просьбу и мнение. Он и я, мы оба опасаемся, что вы окружены дурными советчиками, и что советы ваших английских literati, которые сами привыкли выносить на страницы газет все свои мелкие дрязги, могут слишком сильно повлиять на вас».

Его отношения с Юмом приобрели в последний год немного странный характер, говорит он д'Аламберу после того, как тот прочел и одобрил письмо. Он, Смит, постоянно должен выступать каким-то ментором и утешителем, читать мораль человеку, который гораздо старше, опытнее и умнее его. Несколько месяцев назад ему пришлось писать Юму («это было, пожалуй, самое длинное письмо в моей жизни!», — говорит он, слегка улыбаясь), чтобы отговорить от нелепой идеи: Юм всерьез намеревался навсегда оставить Британию и поселиться где-нибудь во Франции. Может быть, Юму кажется, что он имеет пожизненную гарантию популярности среди парижских светских дам. Но он заблуждается: мода на философов не менее быстротечна, чем на дамские прически.

После д'Аламбера, самый приятный для него в Париже человек, конечно, мсье Гельвеций (как говорят французы, Эльвеси'yс). Его дом отличается от всех салонов. В нем есть все то же, что и в других салонах, — созвездие умов, блестящая беседа, удобство и комфорт, наконец. Но, кроме того, есть нечто особенное: атмосфера счастливой семьи, домашнего очага.

(Через шесть лет Гримм скажет о Гельвеции: он был хороший муж, хороший отец, хороший друг, хороший человек. И это будет самое правдивое надгробное слово в истории жанра.)

Смит каждый раз улыбается про себя, вспоминая свое представление мадам Гельвеций.

У Гельвеция принимают по вторникам к обеду. Аббат, который должен был заехать за ним в половине второго, где-то задержался, и они приехали поздно; гостиная была полна народу, из соседней столовой слышались приказания дворецкого слугам, заканчивавшим сервировку стола.

Никто не обратил внимания на их появление. В этом «клубе свободной мысли», вполголоса заметил Морелле, царит полная свобода. Смит оглянулся, ища какой-то центр салона. Но центра не было. Вернее, как он позже понял, центр был, но действовал он не умом, авторитетом или властью, а неуловимыми флюидами женской мягкости и грации.

Телесной грации он, пожалуй, не обнаружил. В свои 45 лет мадам Гельвеций была статной и немного даже тяжеловесной женщиной. Смит вспомнил рассказ Морелле: лет двадцать тому назад очаровательная мадемуазель де Линьивиль ускользает из салона своей тетки, чтобы в саду поиграть в волан с совсем еще юным аббатом Тюрго де Брукур, ныне знаменитым философом и знакомым Смита.

Теперь это было довольно трудно представить. Но в ней была милая искренность, которая успокаивала и ободряла его.

— Дорогой аббат, — сказала она, обращаясь к Морелле, — теперь я вижу, что вы настоящий друг. Я слышала, что на мсье Смита особые права имеет внучка великого Ларошфуко.

— Особые права на него, мадам, имеет только ее величество Философия, — ответил Морелле, отвешивая поклон. — Кроме того, должен сказать, что вы упомянуты в завещании мсье Юма, который оставил нам в наследство своего соотечественника.

Смит не нашелся что сказать. Рассмеялись двое — мадам Гельвеций и ее 14-летняя дочь, стоявшая рядом и терпеливо дожидавшаяся, когда ей представят иностранца. Матрона превратилась в школьницу, а школьница тщетно пыталась сохранить тон дамы.

Гельвеций подошел в этот момент. Смит был знаком с ним: две недели назад их представили друг другу у мадам Жоффрен.

У себя дома он сиял откровенным довольством, но это довольство не было неприятно. Всем своим видом он говорил: «Да, я очень богат, но что же мне делать? Вы видите, я стремлюсь использовать это богатство наилучшим образом, какой мне известен».

Мсье и мадам Гельвеций подходили друг к другу: оба высокие, ладные и веселые. И было сразу видно, что между супругами царит согласие — не внешнее, поддерживаемое для света, а самое сердечное и искреннее.