– Ты разве их не любишь? – ужасалась Вика тихим шёпотом и даже пачкала тюлевую занавеску гримом, прижимая её к губам.

– Почему не люблю? Люблю! Мои мама и папа – отличные люди! – говорила Вике подружка-с-первого-класса. – Когда отдельно мама и отдельно папа. А вместе как соберутся – так давай скандалить. Мама верещит, как свинья недорезанная. Папа отгавкивается, как злобный бездомный кобель. И, к сожалению, мои родители тоже никогда не разведутся. Они живут, понимаешь, ради детей. И никак им не объяснишь, что именно ради меня взять бы им, дуракам, да и развестись! – Подружка-с-первого-класса что-то яростно принималась строчить в своём затрёпанном блокноте круглым почерком вечно первого ученика.

Вика знала, что подружку-с-первого-класса в такие минуты лучше не тревожить, и потому шла снимать перья и втыкать их обратно в вазу, стоящую рядом с клеткой хомяка, кидать тюлевую занавеску в стирку и снимать театральный грим. Да-да, она уже в девять лет была подкована и в терминологии, и в технологии, и грим не смывала, а снимала. Если грим всё время только смывать, то можно пересушить кожу. А кожа и так слишком сильно травмируется самим гримом. У мамы-гримёрши была целая батарея… или даже армия… бутылочек, флакончиков, баночек и прочих ёмкостей со средствами по уходу за кожей. Папа ей всегда привозил их из рейса.

– Я придумала! – вносилась подружка-с-первого-класса в Викину комнату. В Викиной комнате была гримёрка. А сцена – всегда и только в большой. – Придумала, придумала! – вносилась подружка-с-первого-класса в Викину комнату-гримёрку, шлёпалась на кровать под картину «Собаки играют в покер» и, пока Вика снимала грим, зачитывала ей из блокнота свои придумки. Например, как они с Викой сбегают из дома – Вика из своего, а подружка-с-первого-класса – из своего, и вместе путешествуют. И устраиваются в какой-нибудь провинциальный театр. Вика – танцовщицей. Подружка-с-первого-класса – написателем пьес, реприз и текстов. Они обе добиваются успеха, выходят замуж за каких-нибудь подходящих Пикассо, а за Есениных не выходят. Потому что с Пикассо можно просто разойтись по разным домам, даже если это не просто, а с Есениным… В общем, ну их, поэтов. Или застрелится, или повесится, к гадалке не ходи. Добиваются, выходят – и все такие всемирно известные возвращаются в отчие дома и, помахивая боа из шиншиллы, свысока кидают своим родителям:

– Ха! А вы в нас не верили!

Отсмеявшись до слёз, девочки успокаивались и усаживались рядышком на кровати.

– А что такое боа? – уточняла Вика у сильно начитанной подружки-с-первого-класса.

– Ну, боа, оно такое… Им помахивают, и оно из шиншиллы.

Вика силилась себе представить, как бы она помахивала боа из шиншиллы, но у неё ничего не получалось. Потому что она не знала не только что такое боа, но даже что такое шиншилла. Но у подружки-с-первого-класса никогда и ничего не было стыдно спрашивать.

– А что такое шиншилла?

– Не что, а кто! – строго говорила подружка и опять принималась листать свой блокнот. – Шиншилла, шиншилла… Шиншилла, она такая… Такая… Вот! – тыкала она своим погрызенным карандашом в Викиного хомяка Фомку. – Шиншилла она вроде Фомки. Только больше и волосатее. И не в пятнах.

Теперь представлять было гораздо проще. Помахивая боа из большого, волосатого и не пятнистого Фомки, сказать родителям: «Ха! А вы в нас не верили!» – это действительно заманчиво. Правда, Вика боялась, что если помахивать боа из Фомки, то Фомка будет кусаться. А уж как будет кусаться большой Фомка… И к тому же…

– Понимаешь! Я не могу от них сбежать, – печально говорила Вика подружке-с-первого-класса. – Они без меня не смогут. Мы – одно целое. Мама без меня не сможет. И папа без меня не сможет. Особенно папа. Когда мне было всего девять месяцев, мама меня в сумке тащила по штормтрапу на судно. В сумке. По штормтрапу. Потому что папа очень-очень сильно хотел меня видеть и ни дня больше не мог без меня. Не могу я от них убежать, даже для того чтобы стать знаменитой и выйти замуж за Пикассо.

– Что такое штормтрап? – деловито уточняла подружка-с-первого-класса и тут же вскакивала с кровати, чтобы рассмотреть поближе бутылку, на которой было написано иностранными буквами Tequila, а внутри неё была не то маленькая змея, не то здоровенный червяк. – Как ты думаешь, он живой? – интересовалась она у Вики.

– Не знаю.

– А давай выпустим, узнаем!

И девочки неслись на кухню, открывали бутылку первоклассной текилы и выливали её в мойку. Маленькая змея оказывалась неживой, но они всё равно её боялись и не знали, как её оттуда, из мойки, убрать.

– А вдруг она оживёт и ка-а-ак кинется! – предполагала подружка-с-первого-класса. – Или не кинется, а подходишь ты через два часа к мойке, а змеи нет. Она ожила и уползла. И ползает по квартире. А потом… ночью… как в «Пёстрой ленте» у Шерлока Холмса! – делала она большие глаза и зловещим голосом пугала Вику.

– Прекрати! – верещала Вика в ответ.

Некоторое время девочки стояли над мойкой и тыкали змею деревянной палочкой. Она не оживала – и они потеряли к ней интерес.