Как обычно, дню к четвёртому в этом городе на меня наваливается тоска.

Это для них он – легенда. А для меня три дня в году он родня. А на четвёртый я от него устаю, как устаёшь от слишком шумного гостя. Хотя гость тут как раз я. И это к лучшему. Гость всегда может слинять со слишком шумного сборища по-английски.

– У вас есть папа?! – чуть не визгливо вопрошает меня мальчик Артём, забыв, что он бармен. – Меня мой уже достал!

– Папа? Ты имел в виду отец? Ну, разумеется, у меня есть отец. Он есть у всех. Даже у тех, кто отродясь его в глаза не видел.

– И какие у вас с ним отношения?

– Сейчас? Никаких. Мы с ним даже граждане разных держав. Хотя… Именно на встречу с ним я отправлюсь из этого чудесного заведения. В другое, не менее чудесное заведение. Я, Артём, старше тебя, потому у меня с отцом никаких отношений. Я вижусь с ним раз в год. В лучшем случае.

– А мой мне звонит постоянно и поучает, поучает! Я же с ним даже не живу, а снимаю квартиру! Как говорится, не учи меня жить, лучше помоги материально! Ваш, когда вам было двадцать лет, тоже вас доставал?

– Нет. Мой отец меня никогда не доставал. У меня замечательный отец, и он даже играл со мной в шахматы. Ровно до тех пор, пока я у него не выиграла. Помнится, мне было лет двенадцать. Давай счёт, Артём.

– Вы уже уходите?!

Он так искренне разочарован… Он что, полагал, что я буду сидеть тут, пока у него не закончится смена?

– Ухожу, Артём.

– Я думал, вы задержитесь, пока не уйдут эти тётки. Мне показалось, они вам интересны.

– Тебе показалось, Артём. Они могли бы быть мне интересны. Если бы я собиралась стать писателем. А писателем, Артём, у нас собираешься стать как раз ты, не так ли? Вот тебе они и должны быть интересны. Собирайся ты на самом деле стать писателем, ты бы немедленно после работы записал бы что-нибудь эдакое о них. С налётом хемингуэевщины. Например: «Блондинка с конским хвостом пристально посмотрела на коротко стриженную женщину, сидящую у стойки бара. Коротко стриженная женщина не обернулась. Блондинка с конским хвостом наклонилась к яркой брюнетке и что-то ей шепнула. «Не выдумывай!» – отмахнулась яркая брюнетка. Серая мышь печально смотрела в окно…» Ну и так далее. Тебе это должно быть интересно. А мне, Артём, интересно совсем другое.

– Что же?

– Многое. Слишком многое. Например, как Ник Адамс чистит форель.

Не понимает, о чём я. Чукча пока даже не читатель… Но делает лицо и протягивает счёт.

Расплачиваюсь, оставляя щедрые чаевые. И отдельную купюру.

– Артём, когда я уйду, отнеси этим женщинам за столик бутылку текилы. Вон ту, с большим червяком. Или то маленькая змея?.. Сдачи не надо.

– Что сказать?

– Скажи: «От четвёртого мушкетёра».

– Вы что, и правда…

Не даю ему закончить.

– Нет, конечно. Конечно же, нет. Я не знаю этих женщин. Мы не знакомы. Они просто пришли проводить меня с платформы достоверности в неизвестном направлении.

Бармен Артём молчит. Он думает, что триста пятьдесят текилы для сорокачетырёхлетней женщины – это много. Что может знать двадцатилетний мальчик о сорокачетырёхлетних женщинах? Всё, что бы он себе ни вообразил, будет жалким подобием фотографии на идиотском «банане». С обрезанными ногами.

Я уехала из этого города двадцать лет назад.

Девятнадцать лет назад я вернулась в этот город. С мужчиной.

– Привет! – радостно сказал мне мой отец, открыв нам с моим мужчиной дверь тогда, девятнадцать лет назад. – Проходите.

Мы прошли.

Сперва мы разулись. А потом прошли.

– Там мама! – шепнул мне мой отец девятнадцать лет назад, когда мы с моим мужчиной разувались. И кивнул в сторону кухни. Большой кухни «сталинки». Кухни, где никто никогда не упирался коленками в зад тому, кто жарил рыбу. – Я так рад тебя видеть, но вот мама… – шепнул нам с мужчиной мой отец.

– Да не волнуйтесь! – ободрительно улыбнулся моему отцу мой мужчина. – Да и к тому же, вы же её папа! – уверенно сказал он.

– Да. Я её отец! – гордо прошептал мой отец девятнадцать лет назад.

До сих пор удивляюсь, как можно шептать гордо. Я – человек с достаточно широким кругозором. Но в моём широком, как океан с палубы круизного лайнера, кругозоре нет такого представления, как «гордый шёпот». Это, как мне кажется, всё-таки сродни замочной скважине. Но я могу и ошибаться. И тем более я могла ошибаться девятнадцать лет назад.

Мама была на кухне, и мама попросила моего мужчину предъявить паспорт. Мне было очень стыдно тогда, девятнадцать лет назад. Всё-таки девятнадцать лет назад мне было двадцать пять, а это, как ни крути, четверть века. Когда женщине четверть века, а её мама просит мужчину этой женщины предъявить паспорт, четвертьвековой женщине становится очень стыдно, и она ждёт, что её отец скажет что-нибудь вроде: «Что за чушь?! Какой, к чёрту, паспорт?! Чаю лучше завари, оперуполномоченный Тук!»

Но мой отец тогда, девятнадцать лет назад, ничего такого не сказал, а только стал как-то тише и серее, чем обычно, и убежал куда-то в комнату. Но мой мужчина не стал возмущаться, как ожидала я, тогда казавшаяся себе очень старой, четвертьвековой. А только улыбнулся, поздоровался, представился и достал из внутреннего кармана пиджака свой паспорт. И протянул его моей маме. Мама ушла с паспортом с кухни. Сейчас там что-то вычитает и не так поймёт. Как обычно. Что «не то» можно вычитать в паспорте? Моя мама может вычитать «не то» даже на коробке спичек. Это особый дар – вычитывать не то, выглядывать не то, выдумывать не то. В паспорте моего мужчины есть имя, отчество, фамилия, год рождения и прописка. Вполне достаточно для того, чтобы вычитать не то. И тем более выдумать.