— Варьяш — не аристократ.

— Нет?

— В том-то и дело, что нет.

— Геза Варьяш, его отец, видный общественный деятель. Он не только писатель, но и депутат парламента. Я уж не говорю о том, что у него персональная пенсия. А за свои сочинения он получает, наверное, раз в десять больше, чем какой-нибудь министр или секретарь обкома, и все недоволен. Оппозиционер он, черт бы его побрал!

— Геза Варьяш — порядочный человек и настоящий коммунист, — возразил Ковач. — Зачем же ему быть оппозиционером? Вся беда в том, что и мы, коммунисты, слишком часто ругаем наших писателей. А что в этом хорошего?

— Настоящий коммунист и порядочный человек, говоришь? — задумчиво произнес Шарди. — Тогда, старина, я расскажу тебе кое-что про этого порядочного человека, черт бы его побрал! Я лично его презираю, и будь моя воля... — Не закончив фразы, он махнул рукой и встал: — Хорошо тебе, Петер! Ты еще молод. Во время контрреволюционного мятежа пятьдесят шестого года ты ведь еще школьником был, историю пятидесятых годов знаешь только по книгам.

Ковач задумался и ничего не ответил замполиту. Придя в расположение своей роты, он вызвал старшину Мартша и поинтересовался, в порядке ли выходная форма уходящих в увольнение, не возникло ли каких проблем.

— Нет, абсолютно никаких проблем, — четко доложил небольшого роста, слегка располневший старшина и, хитро улыбнувшись, добавил: — Все в порядке!

Они вошли в казарму. Увольняющиеся были уже построены и с нетерпением ожидали счастливой минуты, когда им разрешат покинуть расположение части.

— Внимание, товарищи, — обратился к ним лейтенант и почему-то смутился, словно забыл, что именно хотел сказать солдатам.

Внимательно осмотрев каждого, он остановился у печки, как раз перед Варьяшем. Парень как-то грустно взглянул на него, повернув к нему лицо с запавшими щеками. Лейтенант решил сегодня же поговорить с солдатом и хоть что-нибудь из него вытянуть. Посмотрев поверх его головы на окно, Ковач вспомнил, как еще за обедом продумал, что именно скажет солдатам, и тихо заговорил:

— Я хотел бы обратить ваше внимание, товарищи, на сильный снегопад. По прогнозам метеослужбы во многих местах ожидаются снежные заносы. Следовательно, отправляясь из дома в часть, нужно так рассчитать время, чтобы при любых обстоятельствах прибыть к месту службы безо всяких опозданий! И еще, ни на минуту не забывайте, что вы военнослужащие.

Пожелав солдатам приятно провести праздник и хорошо отдохнуть, ротный возвратился в канцелярию. Вдруг он почувствовал, что ему жарко. Все тело горело, как тогда, когда он в течение двух недель провалялся с воспалением легких. Закрыв глаза, лейтенант прижал ладонь к чуть-чуть влажному лбу. «Может быть, я простыл? Хороший же меня ожидает праздник, если поднимется температура». Он расстегнул китель, рубашку и подошел к окну, но форточки не открыл, боясь, что его охватит холодным, морозным ветром. Собственно говоря, он мог бы уже спокойно идти домой, но все как-то не решался, сам не зная почему.

Мысли офицера снова и снова возвращались к капитану Шарди. Вот уже год, как Ковач знал его и не переставая удивляться странностям этого человека. Чувствовалось, что капитан много читал, но привести прочитанное в какую-то стройную систему так и не сумел. Порой его высказывания никак не вязались со званием политработника. Например, фраза относительно Диласа. Кто-кто, а Шарди должен был бы знать, что именно за эту ревизионистскую теорию его и исключили из Союза коммунистов Югославии, а затем от дали под суд. Вряд ли есть смысл спорить о том, что и среди детей так называемых номенклатурных работников порой встречаются и хулиганы, и скандалисты, и оболтусы, но нельзя же считать эти позорные явления типичными. Да и само по себе утверждение Шарди, что Эндре Варьяш ведет себя как избалованный отпрыск, неверно, его поведение никак нельзя назвать вызывающим. Сейчас лейтенант пожалел, что не продолжил спора на эту тему с капитаном Шарди.

Ковач не только слыл лучшим стрелком полка и отличным футболистом, но и очень любил литературу. К своим любимым писателям он относил и Гезу Варьяша. Может быть, это обстоятельство играло какую-то роль в его несколько повышенном внимании к поведению Эндре. Интересно, почему же он все-таки не едет домой? Что случилось? Почему он замкнут и постоянно держится в стороне от остальных солдат? На рождество все семьи стремятся собраться вместе, но почему этого не хочет Эндре Варьяш?

Лейтенанту вспомнилось собственное детство. Несколько лет он жил в общежитии имени Баттьяни Вак от Эстергомской гимназии. Родители его давно развелись, и по решению суда сына оставили у матери. Отец же вскоре после развода женился, а его новая жена даже и слышать не желала о мальчике. Отец платил алименты на содержание ребенка, и только. Когда Петер учился в последнем классе гимназии, тяжело заболела мать и ее положили в больницу. Именно поэтому он не смог поехать домой и остался один-одинешенек во всем общежитии. Те тоскливые дни навсегда врезались в память Ковача. Поэтому он считал, что, если парень не попросился в увольнение на праздники, значит, у него на то наверняка была серьезная причина. Лейтенант подождал, пока солдаты, отпущенные по домам, ушли, и вызвал к себе Варьяша.

Эндре по-уставному доложил лейтенанту о прибытии и, пытливо всматриваясь в его тонкое лицо, попытался догадаться о причине вызова к командиру роты. Лицо офицера показалось ему знакомым, и он невольно задумался над тем, кого же тот ему напоминает. Однако догадка пришла не сразу, а лишь позднее, в ходе разговора. До призыва в армию один из друзей Эндре, Шугар, некоторое время работал ассистентом у кинорежиссера, и однажды — бог знает почему — они решили посмотреть старый американский кинофильм «Ватерлоо» с Тайроном Пауэром в главной роли. Так вот лейтенант Ковач был удивительно похож на этого артиста, особенно когда снимал очки. Рассмотрев лейтенанта повнимательней, Эндре пришел к выводу: голова у него какая-то несовременная, ее очертания слишком мягки и правильны, что делает его совсем не похожим на военного. Если лейтенанта переодеть в гражданскую одежду, его смело можно принять за врача или биолога.

— Садитесь, Варьяш, — пригласил Ковач солдата, поправляя очки, и, дождавшись, когда он сядет, угостил его сигаретой. — Я не собираюсь вмешиваться в ваши личные дела, — продолжал лейтенант, — но меня очень интересует, почему вы не поехали домой.

Он внимательно следил за выражением лица парня с глазами, глубоко сидящими под почти прямыми бровями. Внезапно он ощутил, будто между ними возникло некое странное электрическое поле, которое пропускало слова, не задерживая их глубинного эмоционального заряда, и превращало в пустые, ничего не выражающие звуки. Глаза парня чуть заметно сузились, как у зверька, почувствовавшего западню, и офицер вдруг ясно осознал, насколько бессмысленна его попытка сблизиться с подчиненным. Солдат, сидевший по другую сторону стола и смотревший на него с недоверием и подозрительностью, явно не желал подпускать его к себе. «Жаль, — подумал офицер, — а ведь мне нравится этот парень, и, кто знает, может,быть, когда-нибудь мы стали бы друзьями».