Лев, мой давний друг, был слишком популярен среди неформальной молодежи. Новый пророк. Мессия. Неуловимый, чистый, проповедующий, его «браунинги» знали свое дело. Мы начинали с этим парнем вместе, но продолжил он один. Я отошел в сторону, завязал как с зернами, так и с наркотой. Встретил Агнию.

Бывает так, вам удается поставить крест на прошлом и зажить с мыслью о будущем. Гордитесь собой, если у вас это вышло. А если нет — купите на черном рынке пистолет и станьте подонком. Не церемоньтесь ни с кем, ведь отныне вы — король без королевства, а жизнь — стерео любви и ужаса, и часто смысл не идет с ней в комплекте.

Итак, присмотритесь: я и Агния. Высокий угрюмый тип с длинными черными волосами и ухмыляющимся черепом на поясе. И хрупкая молодая женщина с бесконечно прекрасными глазами и загадочным вытатуированным огнем вокруг запястий. Мы были. Мы изменились. Осели на окраине столицы, на Песках. Мы не являлись поклонниками интуитивной математики или технологической магии, перемешавшей в своем огромном коммерческом чреве викторины, лотереи и телевизионные розыгрыши, однако мы любили друг друга и однажды захотели детей.

В любом случае, это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме сиюминутности.

— Сукин сын был мне как брат, — сказал я. — Как брат.

— Да, и теперь он умирает.

Прикрыв глаза, я затянулся сигаретой.

— Хорошо, дети. Я помогу вам достать зерно.

— Не просто зерно, — хихикнул Константин, — а Папу Чистильщика.

Пепел горкой праха упал на ковер. Я пристально посмотрел на Константина. Расстегивая верхние пуговицы на своей черной кружевной рубашке, он улыбался как закинувшийся мощным галлюциногеном любовник. Малыш был в ударе.

— Эта дрянь не для шуток! Совсем не для шуток, черт возьми!

— Да, именно, охренительно, к черту шутки, — Константин привалился плечом к стене. Щелкнула зажигалка, выпуская язычок пламени. Блондинка смотрела на него и в ее глазах была чистая страсть. Она хотела его так же, как он хотел Папу Чистильщика. — Папа в порошок стирает кости, индивидуальность. Мощная штучка. Защекочет до смерти. Кстати, народ, как насчет чашки чая?

Ладно, думал я, дети знают нюансы. Они тоже готовились к смерти, но перед этим хотели прихватить с собой пару-тройку засранцев. Добиться справедливости в обществе, где балом правит борьба, эксплуатация, неудовлетворенность и разрушение. Я тоже когда-то был обдолбанным бунтарем, а теперь моя девушка умирала, а внутри меня пускал корни перламутр — я чувствовал это, чувствовал его движение и соки. И я был бережен с ним.

За окном занимался светодиодный пожар. Звенели, закручивались в спирали электрические осадки. Просыпался город обкуренных людей.

Пристроившись на подоконнике, раскуривая женскую тонкую сигаретку, Константин посвящал меня в великий план мести. Чувак был великолепным рассказчиком, его ругань была гармоничной, почти камерная музыка, под которую хочется плакать

В жизни всякое случается: ногти иногда скрипят по стеклу, высыпаются волосы или пахнут какой-то левой сукой руки. Но слезы — это портал в никуда. Поверьте, я знаю.

Я слушал Константина, время от времени поглядывая на ангельского лика мальчишку, и постепенно до меня доходила белая и лучистая истина: мальчик ни кто иной, как Человек, исключение, выделенное вишневым курсивом. Вот что с ним не так. Вот почему этим сумасбродам нужен Папа Чистильщик. Потому что мальчишка — Человек, без подсаженных генов и проглоченных ранее зерен. Чистенький как младенец. При особом подходе способный стереть в пыль любого, кто встанет у него на пути.

Моей Агнии не помог бы даже Чистильщик. Она любила зерна также сильно, как любила меня, и закидывалась ими, если могла раздобыть. Думаю, именно из-за этого, из-за дикого микса программ в ее теле нанотату на ее запястьях каким-то образом мутировало, эволюционировало, начало сбоить — не знаю.

И теперь ей не то, что Чистильщик, — смерть не поможет.

Я закурил третью по счету сигарету. Святая троица: Отец, Сын и Святой Дух. Мы охотились за Отцом, и в этом нам должен был помочь Сын и Святой Дух. Сын в данный момент грелся разглаживал несуществующие складки на своих кожаных штанах, а Святой Дух отсутствующе смотрел в окно. Да, в этом юноше определенно была святость — святость незачумленного технологией и генным строительством духа. Он мог гордиться собой.

Сигарета тлела в моих пальцах, тлели мои мозги. Мое сердце было застрелено.

Крабы — это шлюхи современности. Они распродают свое тело постепенно, по кусочкам, истинным ценителям человеческой органики, славным малым — фермерам. Они также сотрудничают с нами, толкачами. Если вы занимаетесь сбытом запрещенных конфеток, крабы помогут вам сохранить ваш продукт в целости и сохранности. Этакие живые камеры хранения.

Но приходит время платить по счетам и забирать свое. А я всегда забираю свое. Всегда.

Мой краб работал в метро, на станции Земляничные Поля. Он сидел возле двери в сортир; табличка на его груди гласила: «Я хотел, чтобы мир обтесал меня, но не хотел, чтобы так сильно и так больно». Я нашел это поэтичным. Что ж, возможно, это было его откровение, его песнь. Меня, впрочем, совершенно не интересовало, чего когда-то хотел или не хотел этот обшарпанный кусок собачьих экскрементов. Мне лишь нужно было забрать у него то, что принадлежало мне по праву. У этого жалкого подобия на человека все всегда что-то забирали, но никто никогда ничего не давал, даже проржавевшая банка перед тем, что когда-то было ногами, была пуста — ни монеты, ни жетона, ни огрызка.