— Остается заключить, — подытожила со смехом хозяйка, — что оба наши гостя полностью согласны с разбойниками.

— Я имел в виду всего лишь земельную реформу, — возразил трибун, сильно покраснев. — К тому же это была всего-навсего цитата из речи Гракха-старшего.

— Если бы я позволил своим актерам цитировать классиков, — подхватил Руф, — разных там Платонов и Фалесов Халкедонских, произносивших зажигательные речи о равенстве и обобществлении собственности, то давно был бы брошен в темницу.

— Ничего, если твоим тюремщиком окажется мой муж, я буду каждый день посылать тебе вкусную передачу.

— Ты очень добра, — пробормотал Руф. — Только я опасаюсь, что если Рим будет слать нам подкрепления с такой же скоростью, как до сих пор, то у нас здесь не останется ни тюремщиков, ни тех, кого сажать в тюрьму, ни даже тех, кому сочувствовать посаженным…

— Ты считаешь, что Спартак настолько опасен? — спросила хозяйка.

Руф пожал плечами.

— Вчерашние грабежи не были стихийными, — сказал трибун. — Чувствуется рука организатора. А дезертиров столько, что поневоле задумаешься… Люди Спартака определенно засылают сюда своих подстрекателей.

— Нет подстрекателя лучше, мой друг, — сказал Руф, — чем пустота желудка, одна на всех. Когда у кого-то урчит в брюхе от голода в Капуе, то это как камертон, заставляющий отзываться все голодные желудки Италии.

И тут же Руф почувствовал, что сидящие с ним за столом думают об одном и том же: сам Руф всего десять лет назад был рабом, потому и знает, наверное, так много об акустических свойствах некормленых желудков. Он перестал есть, вытер пальцы и посмотрел Эгнату в глаза.

— Мне ли этого не знать! — После этой фразы, произнесенной с нарочитым спокойствием, он снова проявил интерес к жареному мясу.

Молодая жена советника поспешно осушила свой бокал, четвертый или пятый по счету, и показала жестом, что его снова надо наполнить. Пожилой слуга у нее за спиной налил только половину, стараясь не смотреть на советника.

— Хотелось бы мне узнать, — сказала она, — что же такого особенного в этом Спартаке! Еще три месяца назад никто не знал о его существовании, а сегодня он — живая легенда. Не пойму, каким образом человек способен завоевать такую власть над людьми.

— И я не пойму, — сказал престарелый Эгнат. — Возможно, Руф объяснит это тем, что его брюхо урчит громче всех в Италии?

— Вряд ли будет достаточно одного этого объяснения, — возразил Руф.

Трибун откашлялся. Он определенно завидовал громкой репутации отсутствующего вожака разбойников.

— Говорят, он очень ловкий оратор. Если это так, то другого объяснения не нужно.

— Я с этим не согласна, — возразила хозяйка, снова протягивая слуге пустой бокал. — Он берет чем-то еще. Знаешь, — обратилась она к Руфу, трогая его за плечо, — каким я его представляю? Страшно волосатым, с голой грудью, с пронзительным взглядом. В прошлом году я присутствовала на казни негодяя, нападавшего в горах на маленьких детей. У того был как раз такой взгляд. — Она возбужденно засмеялась, и Руф подумал, что мужчине старше шестидесяти лет все-таки негоже жениться на такой молодой женщине. Возможно, Эгнат прочел его мысли по глазам, потому что тут же вмешался:

— А я представляю его совсем другим: лысым, толстым, потным, как носильщик из римской Субуры. В своих речах он то произносит пафосные слова, то допускает непристойности; не исключаю, что он сентиментален и окружил себя мальчиками.

— Враг пригвожден к позорному столбу! — сказал Руф со смехом. — Между прочим, я знаю его лично.

— Неужели? — воскликнула хозяйка. — Почему же ты молчал?

Руф был доволен произведенным впечатлением.

— Я видел его в школе гладиаторов моего друга Лентула в Капуе. Он водил меня по школе во время утренней разминки.

— Каков же он? Наверное, ты сразу обратил на него внимание? — спросила хозяйка.

— Увы, нет. Помню только, что на нем была звериная шкура, но варвары одеваются так сплошь и рядом.

— А каков он с лица? — не унималась молодая хозяйка.

— Боюсь, что разочарую тебя: не могу вспомнить точно. Как видишь, он не произвел на меня сильного впечатления. Я бы сказал, что лицо у него обычное — широкое и добродушное. Сам он ладный, разве что немного костлявый. Единственное, что я запомнил, — что передвигался он как-то задумчиво, тяжеловесно. Я еще мысленно сравнил его с дровосеком.

— Не почувствовал ли ты чего-то необычного, загадочного, какой-то волшебной силы?

— Нет, не припомню, — сказал Руф. Он был рад осадить молодую хозяйку из чувства солидарности со старым Эгнатом. — Должен признаться, что одно дело любоваться царем Эдипом на сцене и совсем другое — застать его за утренним туалетом.

— Все равно, в нем должна быть какая-то изюминка, иначе он не стал бы вожаком, — не отставала хозяйка.

— Согласен, — сказал Руф со вздохом. — Хотя лично я полагаю, что героев создают условия, а не наоборот. Условия сами указывают на правильного человека. Уж поверьте мне, у истории безошибочный инстинкт: это она открывает людей, о которых потом говорят, будто они «делают историю».