Шрифт:
Прошла целая минута. Снова послышались шаркающие шаги старьевщика, поднимавшегося по лестнице. Не говоря ни слова, Гиллель вышел, уступая ему дорогу.
Вассертрум подождал, пока шаги Гиллеля замерли в отдалении, и затем проскрежетал сквозь зубы:
– Отдайте назад часы.
ХIV. Женщина
Куда девался Харусек?
Прошли уже чуть не целые сутки, а он все не показывался.
Не забыл ли oн условного знака? Или не заметил его?
Я подошел к окну, и поставил зеркало так, чтобы луч, который оно отражало, падал прямо на решетку в окне его погреба.
Приход Гиллеля – вчера – в значительной степени успокоил меня. Он бы без сомнения предупредил меня, если бы мне угрожала опасность.
Кроме того, Вассертрум не мог предпринять чего-нибудь значительного, – как только он ушел от меня, он вернулся к своей лавчонке. Я бросил взгляд вниз: да, он стоял над своими сковородами, точно так же, как и утром…
Невыносимо это вечное ожидание!
Ласковый, весенний ветерок, долетавший сквозь открытые в соседней комнате окна, нагонял на меня тоску.
Крупными каплями течет с крыш. Как сверкают в солнечном свете веселые струйки воды!
Невидимые нити влекли меня на улицу. В нетерпении ходил я взад и вперед по комнате. Бросался в кресло. Вставал опять.
Нездоровые ростки странной влюбленности не увядали в моей груди.
Всю ночь напролет они мучали меня. Сперва Ангелина прижималась ко мне, потом я как будто совершенно спокойно беседовал с Мириам, и едва расплылся этот образ, снова являлась Ангелина и целовала меня… Я вдыхал аромат ее волос, ее мягкая соболья шуба пощекотала мне шею, потом соскользнула, обнажив ее плечи. Она обратилась в Розину, танцевала, полузакрыв опьяневшие глаза… во фраке… голая… Все это в каком-то полусне, походившем на явь. Сладкую, томительную, мутную явь.
Под утро у моей постели стал мой двойник, таинственный «Habal Garmin»
– «дыхание костей», о котором говорил Гиллель. И я видел по его глазам: он был в моей власти, должен был отвечать на каждый мой вопрос о земной или потусторонней жизни. Он только ждал этого, но жажда таинственно оказывалась бессильною в потоках бушующей крови и не находила приюта в пустынях рассудка. Я отогнал призрак, велел ему обратиться в образ Ангелины, и он съежился в букву «алеф». Снова вырос, стал непомерно высокой обнаженной женщиной, с пульсом, могущественным, как землетрясение, какою я видел ее однажды в книге. Она наклонилась ко мне, и я стал вдыхать опьяняющий запах ее горячего тела.
Харусека все еще не было. Пели церковные колокола.
Еще четверть часа я буду ждать – потом на улицу! На шумные улицы, где гуляют празднично разодетые люди, слиться с веселой жизнью богатых кварталов, смотреть на красивых женщин с кокетливыми лицами и тонкими очертаниями рук и ног.
Может быть, я случайно встречу Харусека, оправдывался я перед самим собой.
Я достал с полки старинную колоду карт для тарока, чтоб скорее прошло время.
Не наведут ли меня карты на какой-нибудь мотив для камеи?
Я искал пагада.
Его не было. Куда он мог деваться?
Я еще раз перебрал карты и задумался об их тайном смысле. Особенно этот «повешенный» – что бы мог он означать?
Человек висит на веревке между небом и землей, головой вниз, руки связаны за спиной, правая нога занесена за левую, так, что образуется крест над опрокинутым треугольником?
Непонятная метафора.
Вот! Наконец-то! Харусек.
Или не он?
Радостный сюрприз. Это Мириам.
– Знаете, Мириам, я только что хотел спуститься к вам и предложить вам поехать покататься, – я был не совсем искренен, но я не задумывался над этим. – Ведь вы не откажетесь? Мне сегодня так беспредельно весело, что вы, только вы, Мириам, должны увенчать мою радость.
– Кататься? – повторила она так растерянно, что я не мог не расхохотаться.
– Неужели мое предложение так необычайно?
– Нет, нет, но… – она подыскивала подходящие слова. Ужасно странно. Кататься!
– Нисколько не странно. Подумайте, сотни тысяч людей делают это; в сущности, всю жизнь только это и делают.
– Да, другие люди! – сказал она все еще в полном замешательстве.
Я схватил ее за обе руки.
– Радость, которую могут переживать другие люди, – я хотел бы, Мириам, чтоб вам она досталась в бесконечно большей степени.
Она вдруг побледнела, и по ее неподвижно устремленному взгляду я понял, о чем она думала.
Это кольнуло меня.
– Вы не должны постоянно думать об этом, Мириам, – убеждал я ее, – об этом… чуде. Обещайте мне это из… из… дружбы.
Она почувствовала тревогу в моих словах и удивленно посмотрела на меня.
– Если бы это не так действовало на вас, я мог бы радоваться вместе с вами, но… Знаете, я очень беспокоюсь о вас, Мириам? Меня, как бы это выразить, беспокоит ваше душевное равновесие! Не поймите этого буквально, но я хотел бы, чтоб чудо никогда не случалось.