Раскинув руки по спинке скамейки и вытянув ноги, он погрузился в мечты. Хорошо бы жениться и зажить независимой от брата жизнью. Для этого нужно лишь одно — свое хозяйство в Караормане. Он вспомнил, как улыбалась Христина, отвечая на его приветствия, несколько раз она поджидала у ворот, когда он проезжал верхом мимо их дома. Подобно всем влюбленным, Костадин воображал, что ей известны все его сокровенные помыслы. Под усами у него скользнула улыбка, а глаза следили за висящей под стрехой каплей, которая порывалась пролиться робкой струйкой.

Ломбардия распахнул двустворчатые воротца, ведущие в сад, и скрылся за ними, убегая от дождя. Немного погодя оттуда с хрюканьем выскочила высокая, поджарая свинья и рысцой понеслась к лесу.

— Улитки повыползали, пусть нажрется,*- пояснил хозяин, примащиваясь рядом на скамейке. — Костадин, правду ли говорят, будто в «Брюсселе» играют по большой в рулетку? Слышал я, что какой-то профессор приехал в К. Как это я не заметил, когда он приехал!

— Поди спроси у него! — пробурчал Костадин.

Хозяин взглянул на него с удивлением.

— Ты чего это осерчал? Хочешь, дам микстурки от сердца?

— Не суйся не в свое дело!

Дождь пошел на убыль, ветер стих. Еще грохотал гром над холмами, и над мокрым лесом поплыли клочья тумана. Немного погодя в просветах уходящих туч блеснуло синее небо и при замирающем шепоте дождя с последними раскатами грома выглянуло ласковое, веселое солнце. Заискрились дрожащие капли в листве, лес, казалось, заулыбался. Закуковала кукушка, пара голубей опустилась на дорогу, и в посвежевшем воздухе разлился пьянящий запах влажного леса и лугов.

Минут через десять на мостике показался забрызганный грязью желтый экипаж на высоких рессорах и с поднятым верхом. Лихо бренчали многочисленные бубенцы; мокрые лошади устало потряхивали слипшимися гривами. На козлах возвышался укрывшийся мешком от дождя Мартин. Рядом с ним сидел щуплый полицейский в короткой шинельке.

— Неда, почта! — крикнул корчмарь.

На крик вышла хозяйка. Откуда-то выскочил пестрый щенок и с лаем бросился к остановившемуся у дверей экипажу. Мартин сбросил с плеч мокрый мешок, слез с козел и опустил верх. Седоков было трое: старушка, ездившая в Тырново погостить у дочери, господин с камышовой тросточкой и знакомый Костадину учитель. По его потертой, забрызганной купоросом одежде было видно, что он возвращается с караорманских виноградников.

Раздосадованный тем, что сестра не приехала, Костадин стал седлать своего гнедого. Мартин передал хозяйке какой-то сверток, и экипаж тронулся дальше. Поехали рядом.

Учитель завел разговор о виноградниках, посевах, о батраке Джупунов, укравшем кадку у городского полицейского. Затем заговорили о борьбе с чересполосицей. [3]

— Идея хорошая, — сказал учитель. — Почему бы не слить участки? Большая экономия труда и времени.

Костадин был противником реформ.

— Кто хочет, тот пусть и сливает. Хватит учить крестьян уму-разуму!

Учитель ратовал за передел и кооперирование. Полицейский разглядывал свои мокрые колени и молча курил. Незнакомый седок тоже молчал. Ему было под пятьдесят, выглядел он солидно, держался неприступно.

Костадин рассчитывал, что незнакомец ввяжется в спор с учителем, но в это время позади показалась пролетка с поднятым верхом, в сопровождении оставшегося в деревенской корчме старшего полицейского. Но вместо анархиста в пролетке ехали председатель городской дружбы Стойко Динов и околийский начальник Хатипов. Оба возвращались с закончившегося на прошлой неделе съезда Земледельческого союза. Динов сдвинул на лоб новенькое канотье; Хатипов привалился к боковине пролетки. Из-под ног возницы выглядывали два облупленных чемодана, прикрытые парусиной.

Околийский начальник приветствовал проезжих ленивым движением руки. Ехавший рядом верхом хмурый старший полицейский даже не взглянул на козырнувшего ему стражника. Пролетка, обогнав экипаж, покатила дальше.

— Вот они, наши красавчики. До прошлого года Хатипов к кому только не навязывался, а теперь — околийский! Боже, как это у тебя небо держится без подпорок, а подпорки — без гвоздей! — сказал почтальон.

Учитель и старушка рассмеялись; полицейский озадаченно поглядел на старушку. Костадин искоса наблюдал за незнакомцем, который даже не улыбнулся. Поведение этого человека начинало раздражать Костадина.

— Его милость, наверно, впервые в наших местах, — сказал он, когда развеселившийся учитель, забыв про свои симпатии к земледельцам и их реформам, рассказал, как прошел съезд в столице и как все, кому не лень, разъезжали бесплатно по железной дороге.

— Я тоже из К.,- сухо ответил господин.

— Как тебе не знать его? — удивилась старушка.^ Цочо Стоенчев, брат Никифора.

Костадин видел Стоенчева еще перед войной и никак не ожидал встретить его таким важным и самоуверенным. Братья запомнились ему как последние голодранцы.