– Эмиль, погоди, Эмиль, я хотела спросить тебя…

– Оставь, Эдит, я устал.

Эдит прижимается к нему, идет за ним в эту заброшенную комнату.

Когда она вернулась домой, был поздний час. Даже отец пошел спать. Поднявшись на второй этажа, Эдит увидела свет через щель замка в комнате Гейнца. «Зайду к нему, расскажу, что Эмиль обещал на мне жениться. Не сбылись его подозрения».

– Заходите, – слышен хриплый голос Гейнца после стука в дверь.

Гейнц сидит на кровати, перед ним бутылка коньяка, опорожненная наполовину. Глаза его блестят, лицо искривлено, и непонятно, улыбается ли он или плачет.

– Что тебе надо?

Эдит хочет уйти и не может сдвинуться с места.

– Что тебе надо? Как здоровье моего друга Эмиля?

– Я хотела рассказать тебе, что сегодня мы обручились… Что мы поженимся.

– А-а, поздравляю! Поздравляю! Что ты стоишь в дверях, сестренка? Поднимем тост за здоровье шурина, Эмиля Рифке! – он наливает немного коньяка в стакан и поднимает его – давай выпьем, Эдит.

– Гейнц!

– Выпьем, выпьем, красавица сестренка.

На ночном столике, рядом с бутылкой, лежит вечерняя газета. Большими буквами написано: «Столкновение между коммунистами и нацистами! Приказ полиции – стрелять по нарушителям порядка. Раненые и один убитый». И более мелкими буквами – под заголовком: «Имя убитого – Генрих Пифке, литейщик».

– А-а, – говорит Эдит, чтобы что-то сказать и не стоять испуганной перед братом со скошенным лицом, – столкновение? Эмиль тоже был там.

Гейнц вскакивает с кровати, встает перед Эдит и швыряет стакан, в который налил ей коньяк.

– Убийца! – бросает он сестре в лицо. – Убийца!

– Пьяница! – отвечает она ему тоже криком. – Пьяница! – и удирает в испуге. Смех и крик Гейнца преследует ее.

В большом здании полиции на Александрплац полицейский врач подписал удостоверение о смерти литейщика Генриха Пифке и передал ее дежурному офицеру.

– Шальная пуля, – намекнул офицер, кивнув в сторону убитого.

– Да, шальная пуля и прямое попадание в грудь, – усмехнулся врач слабой горькой усмешкой. Парень крепкий и молодой, моего возраста».

– Есть у нас еще один ночью, – когда они вошли в смежное помещение. На скамье лежал одноглазый стонущий старик. Врач склонился над ним.

– Нет нужды везти его в больницу, он быстро придет в себя, и его можно будет допросить.

– Их вместе привезли сюда – мертвого и одноглазого, – рассказывает офицер.

День склонялся к вечеру, когда врач вернулся в свой кабинет. Под окнами шумела площадь Александра в канун праздника. Под сильными порывами ветра все торопились. Напротив полиции, на стенах универмага святой Николай улыбался всем отеческой улыбкой.

Ночь была морозной. Ветер свистел у реки Шпрее, на рождественском базаре, ворота которого были закрыты. Базар лежал пустым и одиноким во тьме, между освещенными улицами и другими базарами. На том базаре, окруженном полицейскими, несколько часов назад шел настоящий бой.

Хейни сын Огня оставил Отто в полдень. Кружил по переулкам, выслеживал каждый трактир, вынюхивал каждую забегаловку – в поисках одноглазого мастера. Все были знакомы с ним, месяцами он болтался по этим переулкам со своими проповедями, но в этот день его словно поглотила земля. В конце концов, Хейни достал его адрес: дом того находился около реки Шпрее, и Хейни побежал туда.

– «Мир в полдень»! Забастовка закончилась! – преследовали Хейни голоса подростков до самого дома одноглазого. Поднялся Хейни на мост, и стал, как на посту, не отрывая глаз от входа в дом. Так и стоял – в красном свитере и коричневых перчатках – лицом к рождественскому базару на берегу Шпрее. Мастер не чувствовал преследующей его тени и расхаживал между павильонами как хозяин базара, здоровался с друзьями и знакомыми. Зашел в одну из забегаловок. Стеклянные шары посверкивали под потолком, оладьи и картофель жарились, и запах алкоголя витал в воздухе, шутки и смех. Около прилавка течет в бокалы пиво, в рюмки льется спиртное, и дирижирует всем этим одноглазый своими ядовитыми речами. Забастовка, – провозглашает он, – потерпела поражение, потому что евреи и их подручные купили взятками лидеров профсоюзов: нет у рабочего иного выхода, как положиться на сильного человека.

– Стакан водки мастеру за мой счет, – подскочил Хейни и толкнул стакан в сторону мастера, оттеснив его, – прошу, господин, выпить! Крот, слепая крыса, пей, чтобы силы прибавилось грызть корень человеческих душ, пей во имя сильного человека! Пей, сволочь! – кулак Хейни плясал перед носом мастера.

Тот оттолкнул стакан так, что спиртное выплеснулось на прилавок – это был знак к драке. Верные друзья у него были и здесь, но и у Хейни оказались защитники.

– Агент Гитлера! – кричал Хейни.

Разделились на два лагеря, и в разгар драки, Хейни выволок мастера из забегаловки.

– Я научу тебя честности, коричневая крыса. Череп твой и твоих дружков размозжу, – орал Хейни, и побелевший мастер трепыхался в его пальцах. В центре базара началось настоящее сражение.

Малоразговорчивый Хейни бил направо и налево, и кричал:

– Вырвем скверну из нашего нутра! Уничтожим этих коричневых гадов, размножающихся во всех щелях!

Весь базар внезапно возбудился. Драка ширилась и разгоралась. Женщины бежали с воплями, дети кричали, продавцы свертывали товары, лошади ржали, а Хейни вдыхал огонь в сердца людей, стоя в самом центре боя. Появилась полиция.