Итальянца нельзя соблазнить прекрасным климатом чужой страны, и ласки обходительной иностранки не смогут заставить его, подобно сынам севера, навсегда порвать с родиной. Он прозябает, он бродит задумчивый по чужой земле, но никогда не ослабеет у него жажда вновь увидеть свою прекрасную страну и вступить в борьбу за ее освобождение!

О Италия! Никто не знает, как долго продлится твое унижение. Но все уверены, что великий час твоего возрождения близок!

До конца января мы пробыли в Мачерате, потом направились в Риети с приказом занять этот город. Легион продвигался на этот раз по дороге через Кольфьерито, я же с тремя товарищами поехал по дороге на Асколи, а затем через долину Тронто, чтобы осмотреть неаполитанскую границу. В страшную метель мы перешли Апеннины по обрывистым кручам Сибиллы. У меня начался приступ ревматических болей, которые помешали мне наслаждаться живописностью нашей дороги.

Я видел могучих горных жителей, нас всюду радостно встречали и с восторгом сопровождали. Горные склоны дрожали от кликов за свободу Италии. И все же, всего несколькими днями позже, это сильное и энергичное население, испорченное и обманутое священниками, восстало против Римской республики и взялось за оружие, доставленное ему черными предателями, чтобы бороться с ней.

Мы пришли в Риети, где Легион был окончательно экипирован. Но оказалось невозможным раздобыть ружья, чтобы вооружить всех бойцов. Видя бесполезность всех наших просьб, я приказал сделать пики и раздать их тем, у кого не было другого оружия.

В Риети к нам примкнули Даверио [201] , Уго Басси [202] и несколько закаленных бойцов, среди них братья Молина, а также Руджеро, проявившие себя как прекрасные офицеры в боях, в которых участвовал Легион.

Численность нашего отряда росла и улучшалась его организация. Однако римское правительство не нуждалось в настоящих бойцах, и подобно тому как раньше оно ограничило численность Легиона пятьюстами бойцами, так теперь оно требовало от меня, чтобы в нем было не более тысячи человек. Так как я уже набрал несколько большее количество, то для того, чтобы всех удержать, мне приходилось урезывать даже офицерам и без того их скромное жалование. Но ни одного слова неудовольствия не раздалось в рядах моих великодушных товарищей по оружию. Пребывание в Риети я использовал для обучения моих легионеров; кроме того, были приняты меры для защиты границы против попыток Бурбона, который уже сбросил с себя маску и выступил открытым противником свободы Италии [203] . Избранный в Мачерате в Учредительное собрание, я отправился в Рим для участия в его работе [204] . 8 февраля 1849 г. в 11 часов вечера я имел счастье одним из первых подать свой голос за республику, провозглашенную почти единогласно, за славной памяти республику, которая так скоро должна была пасть жертвой иезуитизма, связанного, как всегда, с европейской автократией.

Это было 8 февраля 1849 г. Меня, страдавшего от ревматизма, внес на своих плечах в зал римского собрания мой адъютант Буэно. 8 февраля 1846 г. я почти в тот же час вынес на своих плечах немалое количество моих стойких легионеров со славного поля битвы в Сант-Антонио; затем мы усадили их на лошадей, чтобы проделать трудный, но славный переход в Сальто.

Теперь я присутствовал при возрождении величайшей из республик — римской — на арене величайших событий в мире — в Риме! Сколько надежд, какие перспективы! Итак, не были пустой фантазией мои ранние мечты — этот вихрь идей и пророчеств, воспламенявших мое юношеское воображение, когда я, тогда еще восемнадцатилетний, впервые бродил среди развалин великолепных памятников Вечного города. Не были фантазией эти надежды на возрождение родины, заставлявшие меня трепетать в дебрях американских лесов, среди бурь океана и побуждавшие меня выполнить свой долг в отношении угнетенных, страдающих народов!

В том самом зале, в котором некогда, во времена величия Рима собирались старые трибуны, свободно собрались мы, быть может не совсем недостойные наших праотцов, если нас вдохновлял гений, которого они имели счастье знать и восторженно приветствовать [205] . И вещее слово Республика вновь раздалось в священном зале, как в тот день, когда из него навсегда были изгнаны цари!

Итак, завтра в Капитолии, на форуме будет провозглашена республика — народом, который страдал столько веков, но не забыл, что он потомок величайшего народа в мире.

Тем временем по ту сторону Альп хвастливые шовинисты [206] уверяли, что итальянцы не умеют сражаться, что они не заслуживают быть свободными. Предводительствуемые священниками, они двинулись на Римскую республику, чтобы обмануть и уничтожить ее [207] .

Единение Италии напугало автократическую и иезуитскую Европу, особенно наших западных соседей, политики которых объявили господство в Средиземном море своим законным и неоспоримым правом, не принимая в расчет многочисленных наций, имевших больше прав, чем они.

Из-за наших злополучных внутренних раздоров они сумели разложить нашу среду и с лицемерием иезуитов, с которыми они связаны, расточить наше добро. Но никто не лишит нас права бросить им в лицо правду об их лживых приемах и заставить их признаться по крайней мере в том, что они страшатся увидеть нас снова сплотившимися в древнем и могучем союзе.