Шрифт:
— Осторожно, ступенька.
— Я вижу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— До свиданья.
— Я доведу вас до трамвая, а то вам, поди, жутко.
— Я не боюсь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Куда же вы полетели? Мне за вами не угнаться, вы вон как шагаете!
— Привычка, понимаете ли.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— А теперь уж очень тихо.
— Не приноровишься.
— Зачем же вызываться провожать?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Вы часто видитесь с Арсением Арсеньевичем?
— Случается.
— О чем же вы говорите?
— Спорим.
— Вы с ним?
— Ну да.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Кто же из вас побеждает?
— Я, конечно.
— Скажите, какая самоуверенность!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Вы большевик?
— Да.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Вон мой трамвай. Спасибо.
— До свиданья… А — здорово, знаете ли, я на вашего отца сержусь.
— Это почему?
— Да вот история с Шерингом.
— При чем тут мой отец? Ведь вы не медик. Как же вы можете судить? А мой отец замечательный, и вам должно быть это известно. До свиданья.
— Осторожно…
Трамвай мчало по бессветным прямым линиям, ветер ломил ему наперерез, было холодно и бодро. То, что Родион пошел провожать Ирину, и то, что они говорили не о главном, наполнило ее спокойствием. Все было ясно, и решение, которое она приняла, было принято по совести, раз навсегда.
Исполнить это решение Ирине привелось раньше, чем она ждала.
Почти у самого дома она увидела Никиту.
За ним только что захлопнулась дверь, он огляделся по сторонам и пошел навстречу Ирине. Она невольно остановилась, но тут же заставила себя идти дальше очень уверенной и очень строгой ровной поступью.
Когда Никита узнал Ирину, он немного свернул со своего пути, направляясь прямо на нее и загораживая ей дорогу.
— Вот хорошо, — сказал он. — А я сидел у вас добрых полчаса.
Он остановился лицом к лицу с Ириной и вынул из карманов руки.
Она обошла его так, как обходят случайное препятствие — столб, тележку, неудобно поставленную развозчиком, или ребятишек, затеявших игру, — не подняв глаз, не изменяя шага, как будто не заметив, что именно пришлось обойти: столб, тележку или ребятишек.
С тем же равнодушием и тою же походкой Ирина прошла несколько шагов до двери. Но, когда открыла ее и очутилась в фонаре — между дверей, она с страшной силой втянула в себя воздух и схватилась руками за грудь: надо было не только пройти эти несколько шагов от Никиты до дома уверенной и строгой походкой, надо было еще дышать, как всегда, а на это не хватило воли. И тотчас Ирину потянуло взглянуть на улицу, посмотреть, как там стоит в неподвижности (о да! непременно так: в неподвижности) Никита, и на мгновение защемило в горле, как щемит, когда сделаешь что-нибудь злое и не хочешь признаться в этом.
И она не взглянула на улицу, а побежала по лестнице, шепча на ходу:
— И наконец, имею же я право поступать плохо… не должна же я поступать хорошо… если я не хочу, не хочу, не хочу!
И она дернула звонок.
Ей захотелось поделиться с кем-нибудь своим радостным волнением от этого неиспытанного, щемящего чувства. И когда она подумала, кому могла бы сказать о том, как наказан Никита (теперь он наказан за все, за все!), ей пришло в голову единственное имя:
Родион.
Глава вторая
Витька Чупрыков вертел в короткопалых руках свой помятый картузик, ерзал глазками по стенкам, ежился и говорил:
— Погодка, черт-те что! То даже снежку поднасыпало, то будто лето, а сейчас стужа, смерть!
Он запихал картузик под мышку, сложил ладони трубкой и подул в них.
— У-ух! Продрог… Что же плохо принимаешь? Не соскучилась? — спросил он.
Варвара Михайловна показала на стул.
— Садись. Страшно соскучилась.