– Заточение в светелке откладывается? – обрадовалась Стаси.

– Ровно на путешествие туда и обратно. – Мурманцев напустил на себя мужнюю строгость.

При свете дня зачарованное место выглядело заурядно, уныло и ничуть не походило на страшную сказку.

От дороги, прямой, но изрытой промоинами и ухабами, нужно было пройти вбок метров пятьсот. Тропинки здесь не водились, и Мурманцев собою прокладывал путь в густом подлеске. Границей Чертова логова считался внезапный переход от смешанного леса к сосняку. Здесь было тихо и сумеречно. Трава почти не росла. Среди опавших иголок попадались редкие кустики черники и малины. Стаси казалась разочарованной.

– Ты ожидала увидеть зловещий дремучий бор? – оглянувшись на жену, спросил Мурманцев.

– Как ты думаешь, – она не ответила, – эта малина не ядовитая?

– Можем опробовать на шофере, – весело предложил он.

– Или на кротах, – задумчиво произнесла Стаси.

– Что? Каких кротах?

Остановившись, она смотрела кудато в сторону.

– Тех, что накопали эти кучи земли. Кротымутанты.

Мурманцев наконец увидел. Небольшие холмики между деревьями неподалеку. Располагались они в беспорядке, в котором проглядывала упрямая методичность. Мурманцев подошел ближе. Ямки были узкие, но глубокие.

– Боюсь, этот крот уже отведал здешней малинки.

– Лодочник?

– Он самый. Бедняга помешался на сундуке с золотом.

Они двинулись дальше. Скоро сосняк опять перешел в лиственный лес. Но кусты и молодые побеги здесь росли реже, а трава ниже. И неба было больше. Вырытые ямы лезли на глаза повсюду – безумный лодочник не жалел сил.

Возле древнего необъятного дуба начинался овраг. Земля внезапно обрывалась спуском. Словно змеи, клубились устрашающие корни.

– Смотри. Там, внизу.

– А это уже похоже на целую могилу.

Мурманцев стал спускаться.

Внизу, среди лопухов и дикой смородины, зиял настоящий археологический раскоп. Неровная яма с кровать размером и глубиной полтора метра. Присев на ее краю, Мурманцев взял горсть земли, пропустил между пальцами. Яма была безнадежно пуста.

– Может, он всетаки отыскал свой приз? – Стаси встала рядом.

– Вряд ли.

Мурманцев спрыгнул и поднял какойто бугристый серый камешек.

– Посмотрика. – Он отдал камень жене.

Повертев его в руке, она посмотрела на Мурманцева.

– Кость?

– Полагаю, пяточная, – кивнул тот. – Очень старая. Он действительно раскопал могилу.

Мурманцев выбрался из ямы, взял кость и бросил на дно.

– Незачем тревожить мертвецов. Пойдем. Нужно возвращаться.

Они поднялись по склону и пошли обратно к дороге.

– Ты думаешь, этого несчастного и его семью убил мертвец? – спросила Стаси, отцепляя от брюк колючки репейника. – Разве они не были христианами?

Мурманцев не ответил. Только метров через полсотни заговорил:

– Давнымдавно у некоторых язычников был интересный обычай. Существовали определенные сакральные запреты. Мир мертвых и мир живых должны были быть четко отделены друг от друга. Живым запрещалось праздное пребывание на территории мертвых. Для этого, когда закладывалось новое кладбище, назначали сторожа. Его убивали и закапывали в землю. В могилу клали оружие. Чаще всего то самое, которым был убит этот сторож. Его дух должен был охранять покой мертвых, отпугивать живых.

– Похоже, сторож этого кладбища исправно нес службу, – шутливо сказала Стаси. – Просто мастерски застращал местное население.

– Но вдруг является наш лодочник со своей безумной идеей и тревожит покой самого сторожа. Неудивительно, что служивый разгневался, – поддержал шутку муж.

– Ты не сказал, что нашел в доме лодочника. Орудие? Топор? Нож?

– Да, – коротко сказал Мурманцев. Небольшая часть правды при желании может заменить всю правду.

– Что ты сделаешь с ним?

– Выброшу. – Он пожал плечами.

– Его нельзя отдать в музей?

– А зачем? – И добавил: – Только не говори Лутовкину. Не то он углядит в этом покушение на культурное наследие.

Мурманцев отвез Стаси в пансион, сам же не медля отправился в город.

Уездный Ведищев вел свое существование в издревле привычном полусне. Ночью погружался в фонарное безмолвие. С рассвета наполнялся дремотным гулом. Звон трамваев, неспешно ползающих по улицам, кряхтенье фургонов, развозящих почту и продуктовый ассортимент, шелестенье степенной патриархальной торговли на рыночной площади. Затихающие отзвуки разговоров о погоде, здоровье, событиях в мире и о том, суров ли был нынче батюшка на исповеди. Словом, обыкновенная, не претендующая на столичные моды глубинка.