Тевтон в белом плаще тем временем что-то объяснял.

– Извиняется, – чуть слышно, не поворачивая головы, произнес Освальд. – Говорит, что магистр не надеялся на столь быстрое возвращения послов, поэтому стража не получила соответствующих указаний. Но теперь Конрад велит проводить нас в трапезную. Как только магистр освободится, состоится аудиенция. Этот лохматобородый – он, кстати, комтур моего замка, подлец, – будет нас сопровождать. В сложившейся ситуации, я думаю, есть смысл начать не с ворот, а с Конрада.

Бурцев кивнул. Бородатый рыцарь улыбнулся, сочтя, что его извинения приняты.

– Освальд, – шепнул Бурцев, слезая с седла, – нам бы как-нибудь затащить в привратную башню вот это.

Он тронул сумки с бомбами.

– Попробуем, – так же тихо ответил добжинец. – Скажу, что у нас здесь ковчеги со святыми мощами, делающими неприступными любые ворота. Попрошу сложить нашу поклажу наверху и выставить охрану.

Комтур удивился, но странную просьбу гостей выполнил. Прозвучал краткий приказ. Конюхи взяли под уздцы лошадей, а кнехты, сгибаясь под тяжестью сумок, потащили бомбы вверх по лестнице.

«Только бы от излишнего усердия не обставили „ковчежки“ свечами и лампадками», – подумал Бурцев. Оказаться возле башни в момент случайного взрыва ему вовсе не хотелось.

Бородатый комтур снова заговорил, указав на голову. Жест, понятный без перевода: их просят снять шлемы. Действительно, к чему терпеть неудобства за безопасными стенами замка.

Ну, вот и все. Приплыли… Пальцы Бурцева судорожно вцепились в рукоять меча. Клинок на перевязи оказался ближе, чем трофейная булава, притороченная к седлу. Если не удастся захватить ворота «Башни На Холме», нужно хотя бы подороже продать свою жизнь… Бурангул тоже как бы невзначай подложил руку на эфес меча.

Освальд, однако, к оружию не притронулся. Его ответная речь была краткой, но эффектной. На лице тевтонского брата проступило крайнее изумление, затем – уважение. Рыцарь почтительно склонил голову, жестом приглашая гостей следовать за ним.

Их вели по внутреннему двору – мимо жилых и хозяйственных построек к главной замковой башне. Нет, в ней определенно было что-то общее с башенкой перехода, попавшей в Нижнем парке под резиновую дубинку Бурцева. Уж не эту ли колдовскую башню искал в Польше китайский мудрец Сыма Цзян? А что, очень даже может быть. Впрочем, сейчас-то какой от этого прок?

Пока комтур открывал массивные двери из мореного дуба, обитого железом, Бурцев шепотом задал добжиньцу другой занимавший его вопрос. Куда более актуальный.

– Что ты сказал этому бородатому, Освальд? Ну, насчет шлемов?

– Что мы дали обет до конца весны не открывать лиц солнечному свету. А вы двое к тому же скованы обетом молчания. И позволяете себе лишь тихонько бормотать под нос молитвы.

– Здорово! – восхитился находчивостью рыцаря Бурцев.

Для убедительности захотелось даже прочесть что-нибудь из «Отче наш», да погромче. К счастью, он вовремя спохватился. Православные молитвы тут явно не покатят.

Хорошая все-таки штука – ведро на голове. Под ним никто не углядит улыбки перешептывающегося молчальника.

Глава 74

Брат-комтур ввел их в солидных размеров строение у основания центральной замковой башни. Безлюдный мрачный зал вызывал у Бурцева стойкую ассоциацию с гаражом или ангаром. Тяжелые дверные створки, которые прикрыл за ними провожатый, висели на крепких петлях. Такие ворота могли, наверное, выдержать удары тарана, если неприятель прорвется во внутренний двор замка. А пространства за ними было достаточно, чтобы укрыть небольшой отряд воинов.

Полумрак, царивший в зале, после яркого весеннего солнца казался непроглядным. Факелы здесь не горели, а узкие окна-бойницы на верхнем ярусе, где к стенам лепились дощатые галереи и тесные площадки для стрелков, почти не пропускали света. Только небольшая мерцающая лампадка перед распятием на стене давала возможность хоть что-либо разглядеть в сырой темноте.

Когда глаза привыкли к скудному освещению, Бурцев различил вдоль стен столы и лавки из грубо отесанных досок. И гигантский – хоть топи его теми же столами и лавками – камин. Сейчас, правда, в огромной черной пасти не тлело ни уголька. А напрасно! Бурцев невольно поежился от застаревшей стылости и промозглости.

Сопровождающий их рыцарь что-то проговорил и скрылся за неприметной дверью у камина. Скрипнули подржавевшие петли, факельные отблески на секунду возникли в дверном проеме. И – тишина.

– Что он сказал, Освальд?

– Чтобы мы ожидали в трапезной.

Трапезная? Так это она и есть? Ну, ничего ж себе столовка!

– Он доложит о нас магистру, – продолжал добжинец, – и пришлет кого-нибудь помочь нам разоблачиться. Еще сказал, что теперь мы можем смело снимать шлемы, поскольку здесь солнечный свет не помешает соблюдению нашего обета.