— А статья какая у тебя?

Кондратьев назвал. И спросил тут же:

— Есть свободная шконка?

— Идите сюда. Правда, от дверей сквозит, но все ж лучше, чем на чердаке.

— Ложитесь. Спите. Не беспокойтесь. Тут в карты никто не играет.

— Боюсь я воров. Проиграли. Спящего меня на кон поставили. Как вещь, — возмущался Кондратьев запоздало.

— Сюда ворам хода нет. Это заметано. Пытались. Но мы их бортанули живо. Больше не наведываются.

— Да и фартовые нас за смертников считают. На них амнистии, а нам тут — до гроба. Терять нечего. Ты за что влетел? Расскажи подробнее.

Кондратьев рассказал.

— Так ты же свой! Наш! Администрация, видно, в дело не глянула? И сунула к ворам.

— Шушера, узнав, за что я загремел, жизни не давала. Обобрала до нитки. И в чем есть вышвырнула. Ничего не отдали, сволочи, — сокрушался Олег Дмитриевич.

— Скажите спасибо, что живым ушли. Такое везение

— редкость, — послышался тяжелый вздох рядом.

— А сам откуда? Воевал? Семья есть? Давно в зоне? — послышались вопросы со всех сторон.

— Эй, ребята! Не о том спрашиваете! Узнайте лучше у него, за какие понюшки охрана не вернула его к блатарям, а к нам впихнула? Либо он раскололся у опера, или его «сукой» к нам подбросили, — услышал Кондратьев голос неподалеку.

— Я — сука? Кто это сказал? Молчишь? Так знай, меня чекисты судили. Из-за них тут мучаюсь! Неужели я — фронтовик — стал бы своему врагу помогать? — негодовал Кондратьев.

— Значит, раскололся! — послышалось в ответ.

— Если б так, меня к ворам вернули б непременно!

— А почему тебя с самого начала к ним не определили?

— Это проделки оперов. Мне они отчитываться не станут. Видел только, как шмонали воров. Крик стоял.

— Это и мы слышали.

— Бляшку охрана замела, наверное, в шизо. А меня за жабры брали. Но что выдавишь, коль гол, как сокол. Думал, и меня в шизо ведут. Да, видно, по дороге передумали, — лег на шконку Олег Дмитриевич.

— Выкуп с тебя ворюги просили?

— Две тысячи требовали. Да где я их возьму?

— Мужики, кончай галдеть. Дайте отдохнуть от ваших разговоров, — услышал Олег Дмитриевич недовольный голос и умолк. А вскоре уснул.

Ночью, когда все зэки барака уже давно спали, Кондратьеву приснилось, что воры снова проиграли его и опять вздумали опетушить. Навалились на него всей кодлой, за руки, за ноги держат. А Бляшка приставил к горлу Кондратьева финач и говорит:

— Только дернись, падла, ожмурю, как фраера! Лучше стань пидором, чем стукачом сдохнешь!

Олег Дмитриевич заорал в ужасе. Но это не Кобра. Это сосед по шконке задел ногой нечаянно. А Кондратьев весь в холодном поту вскочил на ноги. Бледный, он весь дрожал от ужаса.

Проснувшиеся от его вопля люди сочувственно головами качали, жалели сдавшие вконец человеческие нервы. Другие возмущались на новичка, доставившего столько беспокойства.

Олег Дмитриевич до утра не смог уснуть.

Только утром он понял, чем отличались политические от всех других зэков зоны.

Они не работали на территории зоны. Их ранним утром увезла машина на угольный карьер.

Ломы, кирки, не умолкая, долбили уголь. Не восемь — десять часов. Без обеда. Без перерыва, без перекура.

Брезентовые робы на морозе коробом становились. Лоб в поту, брови в сосульках. Руки в кровавых мозолях, ноги — как ледяные глыбы — не сдвинуть. Лица у всех черные, одни глаза видны.

Звенят ломы, лопаты. Одна за другой уходят из карьера машины, доверху груженные углем. А охрана будто озверела:

— Шевелись, падлы!

— Вкалывайте, скоты! — подгоняют зэков взашей. Кондратьев чуть с ног не валится. Нет больше сил. Ослабли руки. Не держат лом. Выпал он из рук, задев по ноге нестерпимо больно.

Застонал Олег Дмитриевич. Зэки даже оглянуться на него не решаются. А охранник зверем накинулся, кулаки под нос сует, прикладом в бока, по плечам. Грозит на штык взять. Обидно. Сцепил зубы. И, не видя белого света, крошит черный уголь, перед глазами то ли лампочки, то ли прожекторы горят. Все крутится. И Кондратьев, прислонившись лбом к пласту, стал съезжать вниз.

— Сачкуешь, контра! Я тебе побалую, вошь недобитая! Чего придуряешься? А ну! Вскакивай на катушки, блядский выродок! — дал затрещину.