Тайга спала. Замолкли писки, крики зверушек. Даже листья, трава поутихли. Все замерло.

Можа, на лавку пора, до свету уж близко, позвал Акимыч. — Бабы там заждались, поди. Кабы не они, ишо посумерничать могли ба, недовольно буркнул Макарыч.

В сенцах потревоже нн о пискнул бурундук. И, повозившись немного, уснул. Макарыча он не боялся.

Утром Авдотья начала уговаривать Акимыча домой собираться. Жалилась, что соскучил а сь по своему углу. И так, мол, загостевались, пора и честь знать. Но старик молчал. Он задумал свое. Хотелось ему Кольку повидать. Да так припекло, аж свет опостылел. Авдотье решил не говорить. Дождаться внука у Макарыча. Знал: здесь он не помеха. Может жить, сколько захочет. Но бабка покоя не давала. Макарыч не выдержал:

— Ты помене мужику ба вылась. Чево торописси? Ай не приветили вас, либо забидел чем? Кое и сказал не то, сама повинна, не обессудь. Но дом мой не забижай. Кровом не гнушайси. Не часто видимси. А жисть наша заячьева хвоста короче осталась. Так ты, Авдотья, погоди. Ни ерепеньси. Поспеишь уехать-то, поспеишь.

— Еще насидимся в своем логове. Поди, и там тибе не станет сладко. Побудь в людях. Ить они, што ни скажи, едины друга наши.

— Ох, Акимыч, и погодила б. Да не ведаю на беду ли, на радость ли домой шибко тянет. Чую — в орочатца надоть скореича.

Акимыч призадумался, хотел за сапогами потянуться, но тут Макарыч встрял:

— Будя егозить. Нешто баба дельное скажить? Она любова ангела с путя собьет. Разе то по уму. Не слухай. Гостюй сибе.

Прошли еще три дня. Кольки не было. И уж совсем загрустил Акимыч. Надумал домой возвращаться. Но заслышал гул сатанинской гуделки. Старик на крыльцо вышел. Ведь в ее нутре беспременно Колька едет! А потому крестил старик дорогу, по которой должна была вот-вот проехать бесовская выдумка. Страшная, как Божий суд. Старик и не замечал, что выскочил он босиком, в одной исподней рубахе.

А шум вездехода все ближе, ближе. Уже слышно, как ломает он железными лапами пеньки, разбрызгивая, сминая кочки, деревца.

Старик, оглаживая бороду, смотрел через зеленую завесу листвы. Сердце его ухало и подпрыгивало. И все же вездеход показался неожиданно. Он ехал куда медленнее, чем прежде. Акимыч на сторожился. Подался вперед. Отчего-то руки повисли по бокам веревками.

Машина остановилась около порога. Фыркнула, выплюнув из зада черный клуб дыма. Старик закрыл нос, рот. В горле — будто комок застрял. Если бы не желание увидеть Кольку, послал бы железную сатану в пекло и в дом ушел. Тут же удержался. Сказав себе, что эта штука, видать, и не на такие пакости горазда.

Из нее, как из прорвы, люд полез.

— Привет, дед! И ты тут? — схватил его за плечи Колька.

— Тибе дожидался, — залепетал, заплакал от радости старик.

— А почему в рубахе-то?

— Заслышал тибя, в чем был, в том и выскочил. Уж ты не прогневись.

— Макарыч дома?

— Где ж ему деться?

— Ну, пошли в избу! — И, нагнувшись к Акимычу, шепнул: — В институт меня посылают. Во, дед!

— Куды? — не понял Акимыч.

Колька махнул рукой, потащил его в избу и ввалился в зимовье с грохотом.

— О! Вся родня в сборе, — подошел он к Макарычу.

— Ну здорово, здорово, блукащий, — засмеялся тот.

— Я, отец, ненадолго. Понимаешь, мне надо сегодня обязательно улетать.

— На кой ляд?

— В институт меня направляют учиться. На материк. От конторы нашей.

— Во нашто!

— А чево такое? Куды-то он ехать настропалился? — не выдержал Акимыч.

— В высшую науку.

— Ай мало ему одной?

— Да что ты, дед, понимаешь? Институт не техникум.

— Мало в одной мозги растряс, ноне и пововсе дураком сделаться порешил?

— То не помеха. Нехай едит. Глядишь, опосля жить легше нашево будит. Мы добра не видели, пусть хочь ен в сладость поживет. За свое и наше.

— Не дельно научаешь. Ему дай волю, не худче отца в той науке святое позабудет.

— Ево воля. Глядишь, человеком сделаитца. Мине добром помянит.

— Горб им, нонешним, ломать неохота. Вот и лезут, кто в науку, кто в начальники.

— Я, дед, никуда не лезу, ни на чей горб.

— Ты прикуси язык, покудова я говорю, — вскипел Акимыч. — Думал, с тебя прок выйдет. Ты ж заместо дела дурью тешисси. В науку? Зачем тебе это? Штоб хребет не ломать? Совести в вас нонче мене, чем тепла от снега. И ты, козел безрогай, н а ево сказ попался, ровно рыба в мордуху. Аль подвоху не чуешь? — ругал Акимыч Макарыча.

Колька меж тем ел борщ, который ему подала Марья.

— Закинь сумле н ье. Ить слыхал, не сам едить, послали. Неспроста. Толк увидели в Кольке.