— Ты спробовал коды бабу бабой-ягодой выходить?

— Ко н ешно.

— Ну и што?

— Не легшало.

— То-то. Баба бабу завсегда не терпить. А мужик всем выходитца. Все ему впрок.

— Но рябиновку ныне бабы уважают.

— То редко.

— Да нет. В селе ее делают сами многие.

— Не с добра. Эдак дешевле. А бабы на деньгу падкие. Што муха на дерьмо.

— А вот перцовку не сдолеют. Даже казенную.

— Куды им?

— Пошто так-то?

— Рябина, она чисто бабья ягода. А перцовка — в ей ягод нет. Потому не к каждой утробе угодна. Да и делаитца с чево? Спирт и перец. Опять жа мужики. Вот и помысли. Ты-то што боле всяково любишь?

— Перцовку.

— А я спирт гольнай. От те и задумка. Почему так-то? Мине все чистое. Без примесев. Добро — как по нутру. Голова не шумить от таво. Хочь и перцовку не откажусь. Особливо при хворобе. Деручая она, што девка занозистая.

— Ноне мужики в селе боле вино нор о вят пить. Сказывают, што спирт на здоровье вреднай.

— Эх, трепачи. Нутро им бабы да жадность спортили. На што добро лают?

— То не жадность.

— А че?

— С хронту оне.

— Нехай злое на хмель не плетут.

— Сказывают, контузии не велят им пить ево.

— Дак опять жа, нутро виноватое!

— Не по своей же воле стряслось.

— Ну и што? Спирт при чем?

— То ты зазря на них.

— Нет. Видывал я, как и не хронтовики вино ноне хлешшут. На крепкое не годны стали. То мужикам самим над тем помозговать пора.

— А и не стоит. Не гож и не надо. Нам от таво не худо, — налил Акимыч перцовки.

— Тож верно. Всякому своя утеха, — подсел к столу Макарыч.

— За што? — подняв кружку, спросил Акимыч.

— За мужиков, тех, што званье свое на слабое не разменяли. В каво мозги ни черта, ни спирта не убоятца, — он выпил, подморгнул покрасневшему Акимычу.

— Эх, пошло. Вроде младость возвернулась.

— С кой стороны? — хохотнул Макарыч.

— Со всех. Хочь в пляс ударьси.

— А ты и врежь. Не томи натуру.

— Куда мне?

— Чево?

— Не вводи в грех. И так единожды бес попутал. Сраму на всю округу было. По сей опомниться не могу, — конфузливо заерзал Акимыч.

— Ништяк. Че там с тобой приключилось-то?

— Ехал я в сельпо. Ну и порешил завернуть к одним. Коня оставил на корм. Сам дале. Глядь — во дворе детва скачит друг через дружку. Да не по- людски. Ноги заплетаются. Я и загляделся, как они томшатся. Самому похотелось. Ну и сиганул я. Ну, а борода опрежь меня. Ну и вертанулся вверх дыбками. Мальцы со смеху чуть не померли. Козлом кликать зачали. Иду, а они орут, бесята: «Дед, иди сигать с нами!» Бабы и по ионе на меня пальцем тычут. Скалются. Я и сам не знаю, кой бес меня попутал. Осрамился на старости. Худше и не выдумать.

Макарыч бороду жевал, чтоб со смеху не свалиться.

— Ты вдругорядь-то бороду за пазуху прячь. Мало ли какая прыть ишо на тибе наскочить. Да порты потуже вяжи. Ить могло и худче быть.

— Куды уж тут… Паскудней быть не могет, — махнул рукой Акимыч.

— Не тушуйси. Тож в тибе мужичье вскипело.

— На то малодшие находились. Я-то ровно опупел, — сокрушался Акимыч.

— Со мной тож не легше было. — сознался Макарыч. — Помыслил я как-то в селе поужинать у одних перед дорогой. Кишки горячим побаловать. Зашел. Хозяина, как на грех, дома не оказалось. Я было в обрат попятился. Ну и с хозяином-то столкнись. Тот на карачках вползал. Мине узрел. Враз тверезым стал. Стал на мослы и к топору — шасть. Кобелем лаит. Я ево и поприжал малость. Образумить пытался. Куды там. Ну и я из сибе вскипел. Говорю, мол, твою Машку собаки оббрехивать перестали. Тут она взвилась. Што сдеялось! Еле вырвали, баба-то по-дурному блажит.

Мужик ее колотит. В обчем, наелси я от пуза. С той поры зарекси я в людях вечерить.

— То и к лучшему. Чужая ложка завсегда горло дерет. Своя, хочь какая, все в рот пропихнет, — поддакнул Акимыч.

В окно зимовья робко проглянул неумытый рассвет. Акимыч вышел из избы подышать свежестью. Макарыч готовился в дорогу. Заложил теле гу ; положил коню овса, напоил его.

— Может, меня возьмешь с собой? — попросила внезапно Марья.

— Тибе на што маятца?

— Давненько в селе не была.

— Радоватца тому надо. Меду там нет. А путь, сама ведаишь, не близкай.

— И ладно. Выдюжу.

— Пошто взъегозилась, каво не видывала?

— Хочу с тобой, отец.

— Ладно, сбирайси. Да живо.

— Я так и поеду. Куды сбираться? Чай, не девка, чего красоваться?

— Не артачься. Сбирайси путем.

— Зачем так-то?

— При мужике живешь. Не срами.

Марья, закрасневшись рябиново, в избу пошла. Там долго в сундуке копалась. Доставала нажитое. Примеряла перед конопатым зеркалом. Вытащила подаренный Макарычем платок, который еще не носила. Долго смотрела на него. Потом отложила в сторону.