Я проработал всего минут пять, когда в дверь постучали. Это была Кати.

– Садись, Кати, – предложил я, не поднимая головы.

Мой стол стоял торцом к стене, против окна, так что Кати пришлось обогнуть его и сесть лицом ко мне, спиной к свету. Проходя мимо, она, как бы по рассеянности, потрепала меня левой рукой по затылку и шее. И одновременно бросила взгляд на мою работу! Я старался не показывать виду, как волнует меня ее присутствие здесь, в моей спальне. Но ее не проведешь. Она уселась на краешек стула, выпятив живот, и настойчиво глядит на меня, полузакрыв глаза и приоткрыв губы в улыбке.

– Конюшни убраны, Кати?

– Да, я даже успела душ принять.

Полагаю, это сказано не без умысла. Но я по-прежнему не отрываю глаз от бумаги. Имеющий уши оглох.

– Ты хотела со мной поговорить? – спрашиваю я немного погодя.

– Ну да, – отвечает она со вздохом.

– О чем же?

– О Вильмене. Я тут кое-что надумала. А ты сам говорил, если кто что надумает, – добавляет она, – пусть приходит к тебе.

– Верно.

– Ну вот я и надумала, – скромно говорит она.

– Слушаю, – отвечаю я, не отрывая глаз от работы.

Молчание.

– Я не хочу тебе мешать, – говорит она, – я вижу, ты очень занят. А правда, как красиво ты пишешь? – продолжает она, пытаясь прочесть вверх ногами крупные печатные буквы, которые я вывожу фломастером. – Что это будет, Эмманюэль? Объявление?

– Воззвание к Вильмену и его отряду.

– А что написано в воззвании?

– Кое-что весьма неприятное для Вильмена и более приятное для его отряда. Если угодно, – продолжал я, – пытаюсь использовать упадок духа в отряде и отколоть подчиненных от главаря.

– Думаешь, удастся?

– Если дела обернутся плохо для них-думаю, да. А если наоборот, тогда нет. Но так или иначе, мне это не дорого обойдется – клочок бумаги.

В дверь постучали. Я, не оборачиваясь, крикнул: «Войдите!» – и продолжал писать. Но заметил, что Кати выпрямилась на стуле, и, так как молчание затягивалось, оглянулся посмотреть, кто вошел. Оказывается, Эвелина.

Я нахмурился.

– Чего тебе надо?

– Мейсонье похоронил Бебеля, я пришла тебе сообщить.

– Это Мейсонье тебя послал?

– Нет.

– Ты же вызвалась мыть посуду?

– Да.

– Кончила работу?

– Нет.

– Тогда иди доканчивай. Если берутся за дело, его не бросают на полдороге, какая ни придет в голову фантазия.

– Иду, – сказала она, не двигаясь с места и уставившись на меня своими голубыми глазищами.

В другое время я отругал бы ее за эту нерасторопность. Но мне не хотелось унижать ее при Кати.

– Ну так что же? – спросил я, пожалуй, даже ласково.

Ласкового тона она не выдержала.

– Иду, – сказала она со слезами в голосе и закрыла за собой дверь.

– Эвелина!

Она возвратилась.

– Скажи Мейсонье, что он мне нужен. И немедленно.

Она одарила меня лучезарной улыбкой и закрыла дверь. Одним ударом я убил сразу трех зайцев: вопервых, мне и в самом деле нужен Мейсонье. Во-вторых, я успокоил Эвелину. И в-третьих, я выпроваживал Кати – оставаться с нею наедине было небезопасно. Впрочем, сказать по правде, отнюдь не страх преобладал во мне в эту минуту – но всему свое место.

Кати развалилась на стуле. Впрочем, я на нее не глядел, во всяком случае, не глядел ей в лицо. Я вновь принялся за работу. Хорошо еще, что мне приходилось только переписывать текст. Я заранее набросал черновик на клочке бумаги. Вдруг Кати тихонько засмеялась.

– Видал, как она примчалась! Да она просто с ума по тебе сходит.

– Это взаимно, – сухо отозвался я, подняв голову.

Она смотрела на меня с улыбкой, а я готов был на стенку лезть.

– В таком случае, не пойму, – начала она, – что тебе...

– В таком случае, скажи лучше, что ты намеревалась мне сообщить?

Она вздохнула, заерзала на стуле, почесала ногу. Словом, была чрезвычайно разочарована, что нельзя договорить на увлекательную тему – о моих отношениях с Эвелиной.

– Ладно, – заявила она. – Допустим, Вильмен на нас нападет. Ты сам говорил, он напорется на западню. – При этих словах она засмеялась, чему – неизвестно. – Тогда он вернется в Ла-Рок и начнет устраивать против нас засады, и это тебя беспокоит.

– Мало сказать: беспокоит. Это будет катастрофа. Он может причинить нам много бед.