— Не гони так! — крикнул Вердарский. — Почти приехали.

— Знаю, барин, — возница понимающе кивнул. — Чин чином подкатим. А хотите, я вам дверку распахну. А?

— Ты болтай, да знай меру! — рассердился Вердарский. — Не то твой интерес доведет тебя до холодной! Без бирки останешься!

— Ну, — возница пожал плечами. — Оно всяко бывает. Только я свой интерес и без бирки найду. Вон хоть в железнодорожную санитаром наймусь. Деньгу неплохую плотют, и насмотришься столько — на полжизни хватит.

Тут как раз подкатили к подъезду жандармского управления. Возница ссадил своего седока, беззастенчиво подмигнул на прощание и укатил. А дверку так и не открыл, паршивик!

— Это очень хорошее сливовое вино, — повторил Чен. — Теплое вино. Ты будешь доволен.

Он выпил уже вторую чашку. Ему нравилось запивать жирное сладким вином, и Чен никак не мог понять, почему его гость отказывается.

— Не хочу, — сказал Грач. — Я уж лучше чайку. Хотя он у тебя зеленый, дрянной.

Не объяснять же, в самом деле, что от вина подагра становится злее. Квасу бы! Впрочем, ладно, чай тоже ничего, хоть и брандахлыста.

Чен выпил третью чашку вина, и взгляд его сделался масляным.

— Вы, русские, не знаете толка в еде. Вам все равно, что есть. Вот, к примеру, золотые рыбки, если правильно их зажарить, становятся как живые: открывают рот и приподнимают хвостики. Это очень красиво. И очень вкусно, особенно если посыпать кайенским перцем. А вы можете сожрать их живыми.

Чен улыбнулся и закрыл глаза. Должно быть, в этот момент он мысленно любовался видом правильно зажаренных рыбок.

— А как мой повар готовит утку? — продолжал он. — Он готовит ее так. Сперва едет в деревню и выбирает специально откормленных уток, очень жирных и очень нежных. И везет их сюда, всячески оберегая. Если утка в пути испугается, ее мясо станет горьким. Это очень важно! Поэтому повар относится к уткам, как к собственным детям.

— Однако! — заметил Грач.

Но Чен не обратил внимания.

— Когда придет ее время, утку ощиплют и выпотрошат. А потом повар смажет ее кожу солодовым сахаром, надует воздухом и повесит немного подсушиться. Обязательно на ветерке.

— Это тоже важно? — поинтересовался Грач.

— Очень. Но еще важнее правильно зажарить утку. И не упустить момент, когда она покроется тонкой золотой корочкой. Хрустящей и вкусной. Такая корочка получается только на углях из поленьев персикового дерева и ююбы. Но главное, чтобы утка сохранила внутри весь свой сок.

Чен открыл глаза и спросил:

— Ты ел когда-нибудь такую утку?

Грач молча покачал головой, досасывая кость.

— А сурка в соевом соусе?

— Нет.

— А отбивного угря? Или тушеную свиную голову?

— Я больше блины с салом люблю, — ответил Грач. — Под горькую с ледника. Их, кстати, хорошо в «Метрополе» пекли. А еще кашу гороховую. Как довалюсь до нее — за уши не оттащишь. Эх, жаль, нету теперь «Метрополя». Сгорел он вчера. Да ты небось слыхал?

Чен скорбно улыбнулся.

— Харбин город большой, случается всякое. Я ничего не слышал.

— Это точно, — кивнул Грач. — Харбин большой. Да только все ж постоялые дворы горят здесь не каждый день. В сегодняшних газетах о том только и пишут.

— Я не читаю газет.

— Да, верно, — усмехнулся Грач. — Зачем тебе? Ты и без них все знаешь.

— Не так много, как думает мой гость. Про «Метрополь» я ничего не знаю. Это очень большая беда. Жаль.

— Ты даже не представляешь, насколькоона большая. — Грач откинулся на спинку стула и глянул на Чена в упор. — Гостиница была двухэтажной. Кто наверху жительствовал, всех Господь прибрал.

— Сгорели? — сочувственно спросил Чен.

— Это они после сгорели. А сперва им кто-то головы посворачивал. Очень умело. Прямо как твой повар — утке.

— Если тот дом сгорел, — спросил китаец, — откуда известно про головы?

Он оглянулся и посмотрел назад, на стену, где висела большая китайская картина — с великой Желтой рекой, джонками и восходящим солнцем. Грач знал, что у картины имелось специальное назначение: она закрывала потайное окно, снаружи совсем неприметное. Через него в случае надобности можно очень быстро попасть на улицу.