Мама задумалась, но ненадолго.

— В таком случае я дам вам совет, — сказала она Мервину. — Не нужно ему говорить, ради чего вы… ну, вы меня понимаете.

— Разумеется.

— Мистер Кейн, а как называется твой роман?

— «Жиды пархатые».

— Ты что, сдурел?

— Это же ирония, — сказала мама.

— Ишь ты. Ну да.

— Я хочу швырнуть эту гнусную клевету в их гнусные рожи, — сказал Мервин.

— Ну да. Как же, как же.

Папа решил повести Мервина к Танскому — познакомить его со своими приятелями.

— Да ты там за один вечер, — сказал папа, — наберешь столько материала — на целую книгу хватит.

— Думаю, Мервину с ними будет неинтересно.

Мервина, как я заметил, мамины слова огорчили. Но идти против ее воли он не посмел. Вспомнив одно его высказывание, я вмешался в разговор:

— Художнику может пригодиться любой опыт.

— Верно, — сказала мама, — я как-то об этом не подумала.

В итоге папа, Мервин и я отправились к Танскому. Папа показал «Либерти» засегдатаям Танского. Пока Мервин прикуривал одну сигарету от другой, кашлял, глупо ухмылялся, снова кашлял, папа расписывал завсегдатаям, какой он многообещающий писатель.

— Если он такой большой писатель, чего ради ему жить на нашей улице?

Папа объяснил, что Мервин только что окончил свой первый роман.

— Когда роман выйдет, — сказал папа, — этот мальчик будет играть в команде Высшей лиги.

Завсегдатаи оглядели Мервина с ног до головы. Его костюм лоснился.

— Да будет вам известно, — сказал Мервин, — даже в лучшие времена художнику непросто заработать на жизнь. Общество по своей природе враждебно художнику.

— Ну и что, один ты, что ли, такой? Я вот слесарь. Общество ко мне не враждебно, но у меня такие же трудности. Слышь, заработать на жизнь всем трудно.

— Вы не понимаете. — Мервин чуть попятился. — Я восстал против общества.

Танский ушел за стойку — Мервин ему не понравился.

— Горький — вот писатель. Не то что этот парень…

К Мервину, раздвинув окруживших его завсегдатаев, подошел отец Молли.

— Ты и вправду написал роман? — спросил он.

— Сейчас его роман читает один большой издатель в Нью-Йорке, — сказал папа.

— Ты не забывай, — сказал Такифман. — О евреях надо писать только хорошее.

Шапиро подмигнул Мервину. Завсегдатаи заулыбались, одни — сконфуженно, другие — ободряюще: они верили в Мервина. Мервин ответил им не без пафоса.

— Я твердо уверен, — сказал он, — что пойдет время и у нашего народа будут основания гордиться мной.

Сегал поставил Мервину угощение — пепси и бутерброд.

— И полгода не пройдет, — сказал Сегал, — а я буду хвастать, что знал тебя, еще когда…

Мервин — на крутящемся табурете у стойки — поворачивался туда-сюда.

— Я еще перезоилю Золя, — сказал Мервин и залился смехом.

— Как ты думаешь, война будет? — спросил Перлман.

— Да отцепись ты, — сказал папа. — Человеку надо перевести дух. Даем советы только в рабочее время, так ведь, а, Мервин?

Мервин хлопнул себя по коленям, снова захохотал. Отец Молли отвел его в сторону.

— Ты написал этот рассказ, — сказал он, — не отпирайся: я все равно докопаюсь.

— Угу, — сказал Мервин. — Я тот щелкопер, который его намарал. Но рассказ — ерунда, роман — вот главное дело моей жизни.

— Знаешь, кто я? Отец Молли Розен. Не отступайся, Мервин. И ни о чем не беспокойся. Положись на меня.

Мама еще не легла, когда Мервин вернулся домой. Сидела в одиночестве на кухне.

— И надолго же вы там застряли, — сказала она Мервину.

— Никто его не держал.

— Он слишком хорошо воспитан, — сказала мама и заложила закладкой тисненой кожи «Грозовой перевал» [121] . — Он ни за что не скажет, что ему скучно с такой заурядной публикой.

— Скажи, Мервин, — папа подыскивал аргументы. — Нет, ты скажи, ведь второго такого, как Такифман, днем с огнем не сыскать.