Папа бросился к телефону — звонить Танскому.

— Минутку. Не пори горячку. Что, если пока никому ничего не говорить, а отпраздновать в узком кругу?

Папа все же позвонил Танскому.

— Шугарман, ты? Привет. Валите все к нам. Ставим выпивку. Что, что, «Корсаковскую», конечно. А вот, умник, и не угадал. Никак нет. В ее-то годы. Успех Мервина хотим обмыть. Он получил предложение от издателя — пять тысяч долларов аванса, сейчас он решает — подписать договор или нет.

Не успел папа положить трубку, как зазвонил телефон.

— А, это вы, миссис Розен, здравствуйте, — сказала мама. — Спасибо. Да, передам. Да нет же, нет, разумеется, я ничего против вас не имею — сколько лет мы прожили рядом. Да нет. Разумеется, нет. Вы же не меня назвали скупердяем. Ваша Молли не надо мной насмехалась.

Мервин сидел туг же на диване, обхватив голову руками, — его никто не замечал.

— В дверь звонят, — сказал папа

— Я, пожалуй, ненадолго прилягу. Извините.

К тому времени, когда Мервин появился вновь, к нам стеклись чуть не все завсегдатаи Танского.

— Будь на то моя воля, — сказал папа, — я ни одного из вас на порог бы не пустил. Но Мервин — он зла не помнит.

Отец Молли протолкался к Мервину — того обступили со всех сторон.

— Хочу, чтоб ты знал, — сказал он, — я тобой горжусь. Другого зятя я себе и не желал бы.

— Уж не слишком ли вы торопите события? Или я не прав?

— Когда она тебе отказывала, разве ты не предлагал ей выйти за тебя раз сто, не меньше? А теперь, когда я пришел, чтобы сказать — дело в шляпе, у тебя поджилки от страха затряслись. Ну как вам это понравится?

Все обернулись к ним. Послышался смех, впрочем, вполне добродушный.

— Ты ей писал такие письма, что я до сих пор краснею со стыда…

— Но ведь письма возвращали нераспечатанными?

Отец Молли пожал плечами, лицо Мервина посерело — стало цветом в промокашку.

— Слушай сюда, — сказал Розен. — Моя Молли, ты уж извини, не нуждается, чтобы за нее просили.

Тут кто-то сказал:

— А вот и она.

Завсегдатаи теснее сплотились вокруг Мервина.

— Привет. — Молли благоухала ландышем. Сквозь свитерок просвечивал лифчик (и тот и другой цвета «полуночной тьмы», от «У Сьюзи»). Ее клетчатую шотландскую юбку скалывала большущая позолоченная английская булавка. — Привет, котик. — Она кинулась Мервину на шею, расцеловала его. — Мама мне только что сказала. — Молли одарила собравшихся лучезарной улыбкой. — Мистер Капланский просил моей руки. Мы обручились.

— Поздравляю! — Розен хлопнул Мервина по спине. — Наилучшие пожелания вам обоим.

Все закричали, захлопали.

— Когда придет время выбирать спальный гарнитур, обратитесь к моему зятю Лу — не ошибетесь.

— Надеюсь, — сказал Такифман, — в вашем доме будет строго соблюдаться кошер.

— Я тебе, Такифман, напрямик скажу: кое-кто из самых отъявленных мошенников нашего города ест исключительно кошерное.

— А он дело говорит. Сейчас ведь что самое главное — чтобы у молодых в постели была совместимость.

Мервин, окруженный плотным кольцом мужчин, выглядывал из-за их голов: искал глазами Молли. Она обнаружилась в дальнем углу комнаты — зажатая, как и он, кольцом гостей, она ела банан. Молли рассиялась в улыбке, подмигнула.

— Ну не славная ли выйдет парочка?

— Двадцать лет назад так же говорили и о нас. Ну как, ответил я на твой вопрос?

Мервин опрокидывал рюмку за рюмкой. Вид у него был хуже некуда.

— Эй, Сегал, — сказал папа, расплескивая бренди. — А ну-ка, Сегал, отгадай, что входит твердое и крепкое, а выходит мягкое и мокрое.

— Тоже мне загадка, — сказал я. — Жевательная резинка. Эта загадка с бородой.

— А ну попридержи язык! — сказал папа. — Нарываешься!

— Знаете что, — сказал Миллер. — Я бы не прочь чего-нибудь покушать.

Мама молча, с поджатыми губами ходила по комнате, и стоило гостю выпустить рюмку из рук, как она тут же ее забирала.

— Я вам вот что скажу, — пророкотал Розен, — пойдемте-ка к нам — я вас прилично покормлю, да и на джин не поскуплюсь.

Наша гостиная опустела еще быстрее, чем заполнилась.

— Где твоя мать? — Папа был озадачен.

Я сказал, что она на кухне, и мы пошли за ней.